— Лист крупный, скручен неравномерно, — пробормотала я, больше себе, чем окружающим. — Сушка неравномерная. Но аромат есть, и он неплохой. Дайте мне стакан горячей воды и чайник.

Богданов, всё ещё не до конца веря, что я знаю, что делаю, отдал распоряжение. Через несколько минут в подвале появился маленький столик с заварочным чайником, стаканом и горячей водой. Я выбрала несколько листьев, положила их в чайник и залила водой, соблюдая температуру. Заваривание заняло несколько минут, и всё это время я чувствовала на себе взгляды обоих мужчин: один сомневающийся, второй внимательный.

Когда чай был готов, я разлила его по стаканам и подала один Эмиру.

— Попробуйте.

Он взял стакан, помедлил, глядя на меня, и сделал глоток. Я следила за его лицом, и то, что я увидела, заставило меня улыбнуться: на его губах промелькнуло выражение, которое я не могла истолковать иначе, как приятное удивление.

— Это другой чай, — с изумлением произнёс он. — Не тот, что подают у нас.

— Это грузинский лист. Он не пересушен, и вода была правильной температуры. Поэтому он не горчит, а пахнет мёдом и сеном. — Я взяла свой стакан и сделала глоток, смакуя. — Вот таким должен быть чай, который мы будем выращивать в Ризе. Только ещё лучше. Потому что там, на черноморском побережье, климат для чая идеален.

Богданов, который всё это время стоял рядом, сложив руки на груди, вдруг крякнул.

— А вы, госпожа, и впрямь разбираетесь. Я думал, эмир-паша шутит, когда говорил, что жена у него чайный мастер. А оно вон как.

— Я не мастер, — ответила я, отставляя стакан. — Я технолог. Но для вас это слово, возможно, ничего не значит. Скажем так: я знаю, как сделать хороший чай, и я знаю, как вырастить хороший чай. А вы знаете, как его доставить и продать. Нам есть о чём поговорить.

Дальше начался тот самый разговор, ради которого я и приехала. Богданов, убедившись, что перед ним не пустоголовая барышня, а человек понимающий, раскрылся и принялся рассказывать о поставках, о ценах, о сложностях с пошлинами. Я слушала, задавала вопросы, уточняла, и время летело незаметно. Эмир почти не вмешивался, только изредка вставлял замечания о политической стороне дела. Но я чувствовала, что он не просто присутствует: он наблюдал за мной, и в его наблюдении было что-то, отчего мне становилось тепло и немного неловко.

Когда мы вышли со склада, день уже клонился к вечеру, и улицы Галаты наполнились той особой предвечерней суетой, когда лавочники зажигают фонари, а воздух пахнет жареным мясом и дымом. Мы сели в карету, и на этот раз Эмир сел не напротив, а рядом. Я замерла на мгновение, ощутив тепло его плеча совсем близко, но ничего не сказала.

— Вы сегодня удивили меня, — произнёс он, когда карета тронулась. — Хотя, казалось бы, я уже должен был привыкнуть.

— Привычка — враг наблюдательности, — ответила я, глядя в окно, но не видя улиц. — Если вы будете слишком быстро привыкать ко мне, я перестану вас удивлять.

Он тихо рассмеялся негромким, грудным смехом, который я слышала впервые.

— Вы не перестанете меня удивлять, — сказал он. — В вас есть что-то, что не даёт привыкнуть.

Я повернулась к нему, и наши лица оказались ближе, чем я ожидала. Серо-голубые глаза смотрели на меня с выражением, которое я не могла понять до конца: там было и восхищение, и нежность, и что-то ещё… Что-то тёмное и глубокое, отчего у меня перехватило дыхание.

— Эмир, — прошептала я.

— Да?

— Спасибо вам. За сегодняшний день.

Он чуть склонил голову, и на его губах промелькнула улыбка: мягкая, едва заметная.

— Это вам спасибо, Софья. За то, что не побоялись. За то, что заставили меня увидеть вас настоящую.

И он накрыл мою руку, лежавшую на сиденье между нами, своей. Тёплой, сухой, чуть шершавой. И не убрал.

Я не знала, сколько времени мы ехали так: прижавшись плечами друг к другу, с переплетёнными на сиденье пальцами. Мне казалось, что весь Константинополь за окном вдруг сделался тише, словно и он хотел продлить этот момент. И только когда карета остановилась у ворот особняка, Эмир мягко выпустил мою руку и вышел первым, чтобы помочь мне спуститься.

В прихожей нас встретила Айше. Она переводила взгляд с меня на брата и обратно, и её глаза лукаво поблёскивали.

— Как съездили? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

— Хорошо, — ответил Эмир, и в его голосе прозвучали те самые нотки, которые я уже научилась узнавать: он был доволен и не хотел этого скрывать.

— Хорошо? — Айше прищурилась. — И это всё, что ты мне скажешь?

— Это всё, что тебе следует знать, — ответил он, проходя мимо неё в дом.

Айше посмотрела на меня и едва заметно подмигнула. Я улыбнулась и последовала за мужем, чувствуя, как в груди разрастается тёплое, щемящее чувство. Кажется, я всё-таки начинаю понимать, почему героини турецких сериалов так глупо улыбаются, когда на них смотрит герой. Только в сериалах всё происходит под музыку и с замедленной съёмкой, а в жизни — тихо, буднично и оттого ещё более ценно.

Вечером, сидя в своей комнате и разбирая образцы чая, которые я привезла со склада, я всё ещё ощущала на своей ладони тепло его руки. И впервые за долгое время подумала о том, что, может быть, мой брак — не просто политическая сделка. Может быть, из этой сделки может вырасти нечто большее.

Как чайный куст на каменистой почве: медленно, неохотно, но всё-таки пуская корни вглубь.

Вечер после поездки в Галату выдался тихим и прохладным.

Дождь, ливший весь день, прекратился к закату, и теперь небо над Босфором было чистым, усеянным редкими, но яркими звёздами. Я стоял у окна в своей спальне, расстегнув ворот рубашки, и смотрел, как лунный свет прокладывает по тёмной воде серебристую дорожку, уходящую к далёкому азиатскому берегу. В доме было тихо: прислуга разошлась, Айше затворилась у себя с очередным французским романом, Лейла ещё с вечера уехала к каким-то своим знакомым, а мать, как обычно, удалилась в свои покои сразу после ужина.

И только я не мог найти себе места.

Мысли мои то и дело возвращались к сегодняшнему дню. К тому, как Софья стояла среди ящиков с чаем, запустив тонкие пальцы в россыпь сухих листьев, и как её лицо, освещённое тусклым светом подвальных фонарей, сделалось отрешённым и прекрасным. К тому, как она говорила о дренаже и кислотности почвы с той же уверенностью, с какой мои офицеры говорят о расположении войск перед сражением. К тому, как Богданов, старый, видавший виды купец, смотрел на неё со смесью недоверия и восхищения, а потом сказал мне вполголоса, когда она отошла к дальним ящикам: «У вас необыкновенная жена, эмир-паша. Таких женщин я не встречал».

Я и сам это знал. Но слышать это от постороннего человека было почему-то особенно приятно.

А ещё я помнил, как она сидела рядом со мной в карете. Близко. Я до сих пор ощущал тепло её плеча, касающегося моего. Запах лаванды и чая, исходивший от её волос. И то, как она произнесла моё имя, тихо, словно пробуя его на вкус, когда наши лица оказались ближе, чем следовало.

Я отошёл от окна и посмотрел на дверь. Спальня Софьи находилась в другом конце коридора. Я знал, что она, скорее всего, ещё не спит: из-под её двери сегодня тоже долго пробивался свет, и мне почему-то казалось, что она так же, как и я, не может уснуть. Но подойти и постучать я не решился. Нет, не из трусости, я редко боялся чего-либо в этой жизни. А скорей из осторожности. Из нежелания разрушить то хрупкое, едва наметившееся, что возникло между нами за последние недели.

Вместо этого я спустился в библиотеку. Это было единственное место в доме, где мне всегда удавалось немного успокоиться. Высокие шкафы с книгами, запах старой бумаги, мягкий свет лампы на письменном столе… Всё это действовало на меня так же, как на других действует музыка или тихая беседа с другом. Я вошёл, прикрыл за собой дверь и направился к столу, намереваясь налить себе стакан воды, но остановился на полпути.