Из уважения. Забавно! Из уважения к памяти моего отца он продавал фамильные портреты и держал усадьбу в чёрном теле, спуская доходы неизвестно куда. Из уважения он ни разу не приехал, когда я умирала от горячки.

Но вслух я сказала другое.

— Когда?

— Что «когда»?

— Когда я должна ехать?

Дядюшка просиял. Видимо, он ожидал большего сопротивления. Или слёз, или истерики, уж этого добра у девиц девятнадцатого века, надо полагать, было в избытке. Но я не была девицей девятнадцатого века. Я была технологом, который привык анализировать условия задачи, прежде чем искать решение. А условия этой задачи были таковы: выбора мне не оставили, времени на сопротивление тоже, а ресурсов и подавно.

— В конце октября, — бодро ответил он. — Как только уладят формальности с документами и приданым. Приданое, кстати, будет обеспечено из сумм, выделенных на это дело казной. Ты не беспокойся, Софи, всё устроено наилучшим образом.

Наилучшим образом.

Я взяла остывшую чашку и поднесла к губам, чтобы скрыть лицо. Чай уже выдохся, потерял температуру, отдавал горьковатой терпкостью перестоявшей заварки. Плохой чай. Плохой разговор. Плохой день.

— Я признательна вам за заботу, дядюшка, — проговорила я, опуская ресницы. — Если позволите, я удалюсь. Разговор был долгим, а доктор ещё не снимал предписаний насчёт покоя.

— Конечно-конечно, — засуетился он. — Ступай, отдохни. Вечером поговорим подробнее. Я, пожалуй, останусь здесь на несколько дней, надо уладить дела с бумагами...

Я уже не слушала. Я поднялась, поправила шаль и направилась к двери, всё той же медленной, плавной походкой выздоравливающей. Ступени лестницы, одна за другой. Тёмный коридор второго этажа. Дверь в мою комнату — мою ли? — которая захлопнулась за мной с мягким стуком.

И только там, в одиночестве, я позволила себе вцепиться пальцами в спинку стула и зажмуриться до белых искр под веками.

Стамбул. Константинополь. Османская империя. Мусульманская страна, где женщина не имеет права голоса, где христианка — чужая по определению, где мои чайные знания никому не нужны, потому что вокруг все пьют кофе, чёрный, густой, сваренный в медных турках на раскалённом песке.

Меня отправляют туда, как отправляют мешок с зерном — в обеспечение торгового договора. Жена паши. Жена человека, которого я никогда не видела, о котором знаю только то, что он «повеса» и «обходительный». Который, возможно, уже сейчас представляет себе покорную русскую девицу, что будет сидеть в гареме, вышивать бисером и не поднимать глаз на мужа.

Я медленно разжала пальцы. Подошла к окну. За мутным стеклом всё тот же ветер трепал георгины, всё то же низкое сентябрьское небо висело над почерневшими деревьями.

В моём прежнем мире я создавала чайные купажи, которые покупали по всему миру. Я знала на вкус шестьдесят сортов чёрного чая и могла отличить цейлонский от ассама с закрытыми глазами. Я училась, работала, строила карьеру и никто, ни один мужчина, не смел указывать мне, где мне жить и с кем.

Теперь же я княжна Софья Вяземская. У которой нет ни денег, ни прав, ни выбора. У которой есть только четыре месяца опыта в чужом теле, знание температуры заваривания чая и некоторая, я криво усмехнулась своему отражению, — склонность к победам.

Первая победа была над страхом перед зеркалом.

Вторая — над памятью, которой не было.

Третья — над отчаянием.

Четвёртая, видит бог, будет над судьбой, которую за меня решили посторонние люди.

Я отошла от окна и села за письменный стол. В ящике лежали бумаги настоящей Софьи: счета, письма, пара старых дневников, которые я ещё не решалась прочесть. Я вынула один из них, раскрыла наугад.

Почерк у княжны был мелкий, аккуратный, почти детский.

«Сегодня был бал у Закревских. Танцевала с Сергеем дважды. Он сказал, что у меня глаза цвета чая. Я не поняла, хорошо это или дурно, но сердце билось ужасно».

Я перевернула страницу. Дальше шли пустые, нетронутые листы. Настоящая Софья не дописала свой дневник, её прервала горячка и моё вторжение. Теперь эти страницы принадлежали мне.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и вывела на первой чистой строчке:

«Меня отправляют в Стамбул...»

Запах я почувствовала задолго до того, как пароход вошёл в пролив.

Он наплывал слоями, и каждый слой был гуще предыдущего: сперва соль и йод, как на любом морском побережье, потом что-то сладковатое, похожее на — сахар и ваниль, затем пряности — шафран и тмин, — а под ними, где-то совсем глубоко, дым. Не тот чистый древесный дым, к которому я привыкла в русской деревне, а тяжёлый, маслянистый, смешанный с ароматом розового масла и жареного мяса. Так пах Восток, и я узнала его прежде, чем увидела, хотя никогда прежде здесь не бывала.

Я стояла на палубе, вцепившись пальцами в деревянные поручни, и не могла заставить себя отвести взгляд. Константинополь поднимался из утреннего тумана, как поднимается со дна чайный лист, залитый горячей водой: медленно, неумолимо, раскрывая всё новые и новые очертания. Купола мечетей, острые иглы минаретов, тёмные кипарисы на склонах холмов, бесчисленные деревянные дома с нависающими этажами и узорными ставнями — всё это казалось декорацией к какой-то грандиозной постановке.

Честно говоря, я чувствовала себя так, словно сама стала частью этой постановки.

И не только потому, что попала в чужое тело и чужую эпоху. Нет, тут было кое-что ещё. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, я была страстной поклонницей турецких сериалов. Да-да, тех самых — долгих, на двести серий, с крупными планами, с пронзительной музыкой, с мужчинами, которые смотрят на женщин так, словно хотят испепелить их взглядом, и с женщинами, которые отвечают им тем же. Я знала наизусть сюжет «Великолепного века», могла процитировать диалоги из «Чёрной любви» и пересматривала сцену первой встречи Фериде и Кямрана из «Королька — птички певчей» такое количество раз, что было даже стыдно признаваться.

И вот теперь, стоя на палубе русского парохода и глядя на приближающийся Стамбул — настоящий, не снятый в павильоне, а живой, дышащий, пахнущий, — я чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла, и совершенно не могла понять: это страх? Восторг? Или просто безумное, иррациональное ощущение, что я попала внутрь собственного любимого сериала, только теперь он стал моей жизнью?

Впрочем, одна существенная разница всё же имелась. В сериалах героиню обычно ждал мужчина, который с первого взгляда понимал, что перед ним его судьба. Мой жених, насколько я могла судить по скупым рассказам дядюшки, ничего такого понимать не собирался. Для него я была пунктом торгового договора, живой гарантией мира между Российской и Османской империями. Не больше и не меньше.

— Ваше сиятельство, вы бы спустились в каюту, — раздался за спиной встревоженный голос Дуняши. — Ветрено ведь, простудитесь, а нам ещё...

— Не простужусь, — ответила я спокойно, не оборачиваясь. — Капитан сказал, что через полчаса причалим.

— Ох, господи...-Дуняша мелко перекрестилась. — И чего нас сюда понесло... Простите, барышня, я не в укор вам, а только страшно мне. Чужой край, люди нехристи...

— Люди везде одинаковы, — сказала я, повторяя фразу, которую часто произносила мысленно за последние недели. — Просто чай пьют по-разному.

Дуняша замолчала, явно не понимая, при чём тут чай, но спорить не решилась. За четыре месяца, прошедшие с моего пробуждения в теле княжны, она успела привыкнуть, что её госпожа иногда говорит странные вещи. Она списывала это на последствия горячки, и я не собиралась её переубеждать.

Пароход между тем начал замедлять ход. Мы втягивались в порт, точнее, в Галату, северный торговый квартал, где швартовались иностранные суда. Я разглядела каменный причал, запруженный людьми, тюками, бочками, и среди всей этой суеты, я заметила небольшую группу, которая явно не занималась погрузкой и разгрузкой. Они стояли особняком, и что-то в их осанке, в том, как расступались перед ними носильщики, подсказывало: это за мной.