— Эмир...

— Нет. — Я сжал её руки. — Не спорь. Это моё дело. Я защищу тебя. Защищу наш дом. Защищу всё, что мы построили. Чего бы это ни стоило.

Она смотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Хорошо. Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты вернёшься. Что бы ни случилось. Ты вернёшься ко мне.

Я посмотрел в её глаза, светлые, полные тревоги и любви, и почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Обещаю, — сказал я.

Но где-то глубоко внутри я знал, что это обещание может оказаться ложью.

Я выехал из дома на закате, когда солнце уже опустилось за купола мечетей и улицы начали погружаться в серые сумерки.

Перед отъездом я обошёл дом. Проверил посты, поговорил с начальником охраны, убедился, что ворота заперты, а ставни на первых этажах закрыты. Двадцать солдат, опытных и проверенных, оставались охранять особняк. Этого было достаточно, чтобы выдержать осаду до моего возвращения. Софья стояла на пороге, и я поцеловал её в лоб.

— Я вернусь через пару часов, — сказал я. — Не выходи из комнаты. Если что-то покажется странным, сразу же беги к Лейле.

— Будь осторожен, — ответила она, и в её глазах я увидел то, что видел всегда в минуты опасности: спокойную, твёрдую решимость.

Я улыбнулся и вышел.

Караван-сарай, где прятался Пападопулос, находился на окраине Галаты. Мы ехали через ночные улицы, мимо закрытых лавок и редких прохожих, которые жались к стенам при звуке копыт. Я сидел в карете и думал о том, что скажу ему, когда увижу. Я не собирался убивать его. Я хотел, чтобы он предстал перед судом, чтобы все увидели, кто он на самом деле.

Мы оставили лошадей за квартал до караван-сарая. Я распределил людей: часть осталась у главного входа, часть обошла здание с тыла. Сам я с двумя бойцами вошёл внутрь через боковую дверь.

Внутри было темно и сыро, пахло плесенью и запущением. Я шёл по коридору, прислушиваясь к каждому звуку, и с каждым шагом во мне крепло чувство, что что-то не так. Было слишком тихо. Ни голосов, ни шагов, ни движения… Только тишина, которая давила на уши, как вата.

Я толкнул дверь в большую комнату. Она была пуста. Ни Пападопулоса, ни его наёмников, ни следов того, что здесь кто-то был. Здесь были только пыль, паутина и запах запустения.

О Аллах, как же я не подумал об этом сразу! Ловушка. Это была ловушка! Он выманил меня из дома, и пока я здесь, его люди делают то, что должны были сделать. Я развернулся и бросился к выходу.

— Назад! — крикнул я своим людям. — Немедленно возвращаемся назад! К дому!

Мы мчались через ночные улицы. Карета тряслась на булыжниках, и я высовывался в окно, подгоняя кучера. Внутри всё горело от ярости и страха. Я думал только об одном: Я должен успеть.

Но я не успел.

Когда мы добрались до особняка, небо над ним было красным. Дым поднимался столбом, и ветер доносил запах гари. Огонь уже охватил второй этаж, и языки пламени вырывались из окон. У ворот лежали тела солдат. Их было слишком мало. Нападавших было явно больше.

Я выскочил из кареты и бросился к дому, а мои люди последовали за мной. Внутри всё было в дыму. Я знал расположение комнат наизусть. Знал, где находится спальня Софьи, и библиотека, где она могла быть.

— Софья! — кричал я, пробираясь через дым. — Софья!

Я нашёл её в библиотеке. Она была у окна, пыталась открыть ставни, но они были заблокированы. Рядом лежал опрокинутый стеллаж, и она, видимо, пыталась до него добраться.

— Эмир! — крикнула она, увидев меня. — Они ворвались! Их было много! Я успела вывести Айше и матушку через чёрный ход, но Лейла...

— Где Лейла?

— Не знаю. Я искала её, но...

Она не договорила. Потолок над нами затрещал, и я схватил её за руку.

— Потом! Всё потом Сейчас нам нужно на выход!

Я рванул её к двери, но коридор уже был в огне. Пламя бежало по стенам и потолку, и путь был отрезан. Я огляделся. Окно, у которого она стояла, выходило во внутренний двор. Я подбежал к нему и рванул ставни. Они поддались. Стекло треснуло, и я разбил его рукоятью пистолета. Свежий воздух ворвался в комнату, разгоняя дым.

— Иди сюда! — крикнул я. — Быстрее!

Я помог ей выбраться. Она уже взялась за подоконник, уже перенесла ногу через край, когда позади что-то громко треснуло. Она обернулась. Я тоже обернулся, и увидел, как рушится горящая балка. Прямо на меня.

— Эмир!

Я рванулся в сторону, но было поздно. Балка обрушилась, и удар был такой силы, что у меня потемнело в глазах. Что-то тяжёлое придавило меня к полу, и я почувствовал, как огонь охватывает ноги. Боль была такой страшной, что я не мог дышать.

Я лежал на спине, глядя в потолок, который медленно затягивало дымом. И в этом дыму я услышал её голос.

— Эмир!

Софья не вылезла. Не успела, и обернувшись всё увидела. И теперь она была здесь, рядом, она пыталась оттащить балку, но у неё не хватало сил. Она плакала и кричала, и её руки были в крови — моей крови.

— Эмир! — кричала она. — Эмир, держись! Я вытащу тебя! Слышишь? Я вытащу!

Я смотрел на неё и улыбался. Улыбался, потому что в этот момент, в самый страшный момент моей жизни, я понял, что был счастлив. Что все эти месяцы с ней были лучшими в моей жизни. Что я не жалею ни о чём.

— Софья, — прошептал я. Голос не слушался, но она услышала. Наклонилась ближе.

— Молчи. Ничего не говори. Я вытащу тебя.

— Нет. — Я покачал головой. Каждое движение отдавалось болью. — Уходи. Сейчас здесь всё рухнет.

— Я не уйду!

— Уйди. — Я собрал последние силы и схватил её за руку. — Пожалуйста. Ради меня. Немедленно уходи!

Она смотрела на меня, и слёзы текли по её лицу, оставляя светлые дорожки на закопчённой коже. Я видел, что она не хочет уходить. Что она готова умереть здесь, вместе со мной. И я не мог этого допустить.

— Послушай меня, — сказал я. — Если существует хоть один мир, где тебе не придётся меня терять… Останься там.

Она замерла. Её глаза расширились, и в них отразилось что-то, чего я не смог прочитать.

— Что? — прошептала она.

— Ты слышала. — Я слабо улыбнулся. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что ты должна жить. Ты должна вырастить наш чай. Ты должна построить всё, что мы задумали. И если для этого тебе придётся меня отпустить, ты должна отпусти.

— Эмир...

— Обещай мне. — Я сжал её руку. — Обещай, что будешь жить. Что не сдашься. Что найдёшь счастье. Где бы ты ни была.

Софья плакала. Я видел, как её плечи трясутся, как она пытается что-то сказать, но не может. И тогда я сделал последнее, что было в моих силах. Я притянул её к себе и поцеловал. Долго, нежно, как будто в этом поцелуе было всё, что я хотел сказать. Любовь. Благодарность. Прощание.

Потом я отпустил её.

— Уходи, — сказал я. — Пожалуйста.

Она посмотрела на меня в последний раз. И я увидел в её глазах то, что хотел увидеть. Не отчаяние. Не страх. А любовь. Чистую, сильную, вечную.

Софья встала. На мгновение мне показалось, что она хочет остаться. Но потом она посмотрела на меня: долго, словно запоминая, и выбралась через окно. Исчезла в темноте, вероятно не теряя надежды позвать на помощь.

Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла. А потом закрыл глаза.

Боль утихла. Огонь больше не жёг. Осталась только тишина: тёплая, мягкая, как одеяло. И в этой тишине я увидел её лицо. Софья улыбалась. И я улыбнулся в ответ.

Я думал о том, что она была права. Я изменился. Она сделала меня другим. И если мне суждено умереть сейчас, я умру счастливым. Потому что я любил. И был любим.

Это больше, чем большинство людей успевают за всю жизнь.

Я услышал где-то далеко голоса, мои люди, они звали меня. Но я не отзывался. Я не мог. Я уже был не здесь.

Я был с ней. В том мире, где мы были вместе. Где мы сажали чайные кусты на холмах Трабзона. Где мы пили чай у камина в библиотеке. Где мы смеялись и спорили, и любили друг друга.