— Ты смотришь на меня, — сказала она, не оборачиваясь.

— Смотрю. Ты очень красивая на фоне моря.

— Ты это уже говорил.

— И буду говорить, пока тебе не надоест.

Она засмеялась и обернулась. Ветер трепал её волосы, и в глазах у неё было столько света, что у меня перехватывало дыхание.

— А если надоест?

— Тогда я найду другие слова. У меня их много. Я, между прочим, дипломат.

— Дипломат, который не умеет говорить комплименты. — Она улыбнулась. — Помнишь, как ты встретил меня на пристани? «Вы утомлены, княжна. Карета подана». Ни одного тёплого слова.

— Я был холоден, — признал я. — И глуп.

— Очень глуп, — согласилась она. — Но я тебя уже простила.

— Почему?

Она помолчала, глядя на горизонт.

— Потому что ты изменился. И потому что я видела, как ты смотришь на меня, даже когда говорил холодные слова. Твои глаза не умеют лгать. Они всегда говорили больше, чем твой язык.

Я подошёл и встал рядом. Мы смотрели на море, и я чувствовал её плечо рядом с моим. Тишина между нами была тёплой и спокойной. Такой, какая бывает между людьми, которым не нужно ничего говорить, чтобы понять друг друга.

Константинополь показался на рассвете пятого дня: белые купола, минареты, тёмная зелень кипарисов. Я смотрел на город, который был моим домом всю жизнь, и думал о том, что теперь он стал домом и для неё. Для нас.

Лейла встретила нас у пристани. Она выглядела уставшей, но в глазах у неё было то самое спокойное удовлетворение, которое появлялось, когда всё шло по плану.

— Добро пожаловать домой, — сказала она, кланяясь. — Как прошло?

— Лучше, чем мы ожидали, — ответил я. — У нас есть документы. Копии купчих, расписки, показания Кямиль-бея.

— Это то, что нужно. — Лейла довольно кивнула. — Визирь ждёт вас. Он уже знает о вашем возвращении. Я передала ему предварительные сведения, и он выразил желание встретиться сегодня же.

— Хорошо. Я сразу поеду к нем. — Я повернулся к Софье. — А ты поедешь домой. Отдохнёшь. Я приеду, как только закончу.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Я поеду с тобой. Эти документы часть моей работы. Я должна быть там.

Я смотрел на неё и понимал, что спорить бесполезно. Она была права. Это было её дело, её победа. И она заслуживала того, чтобы присутствовать при развязке.

— Хорошо, — в итоге согласился я. — Поедим вместе.

Мы поехали в дворец. Визирь принял нас в своём кабинете — просторной комнате с высокими окнами, выходящими на Босфор. Он был человеком лет шестидесяти, с усталыми глазами и манерами, которые выдавали многолетнюю службу. Выслушав наш доклад, он изучил документы, задал несколько вопросов, а потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на нас с выражением, которое я не сразу смог прочитать.

— Это серьёзные обвинения, — сказал он наконец. — Пападопулос действовал через подкупленного чиновника. Это преступление. Но англичане могут попытаться его защитить.

— Они не смогут, — ответил я. — Документы говорят сами за себя. Если мы передадим их в суд, Пападопулос будет осуждён. Англичане потеряют своего человека в Трабзоне.

— Хорошо. — Визирь кивнул. — Я передам дело в суд. Но я хочу, чтобы вы понимали: это не просто судебное разбирательство. Это политика. Англичане не простят вам этой победы.

— Я знаю, — сказал я. — Но я не собираюсь отступать.

— Этого я и ожидал от вас. — Визирь улыбнулся, впервые за всё время разговора. — Султан доволен вашими действиями. Он считает, что вы оказали империи большую услугу. И он хочет, чтобы вы продолжили. Чайный проект получает официальное одобрение. Вы можете начинать работу.

Я почувствовал, как внутри разливается тепло. Мы сделали это. Мы победили.

— Спасибо, — сказал я. — Мы не подведём.

Мы вышли из дворца. Солнце уже клонилось к закату, и Босфор был золотым в его лучах. Софья держала меня под руку, и я чувствовал её тепло через ткань сюртука.

— Мы сделали это, — сказала она едва тихо.

— Сделали.

— Я не верю. Ещё месяц назад всё казалось безнадёжным. А теперь у нас есть одобрение султана, доказательства против Пападопулоса и целое будущее впереди.

— Целое будущее, — повторил я. — И мы проведём его вместе.

Софья посмотрела на меня, и в её глазах было столько счастья, что у меня перехватило дыхание.

— Вместе, — произнесла она чуть хрипло.

Вечером мы ужинали в кругу семьи. Айше, узнав о нашей победе, прыгала вокруг нас, как ребёнок, и требовала рассказать всё в подробностях. Моя мать была сдержанна, но в её глазах я видел гордость. Лейла улыбалась. Редко, но искренне. Дом был полон голосов, смеха, жизни. И я сидел среди этих людей, которые стали мне семьёй, и думал о том, что счастье это не что-то грандиозное. Это просто быть здесь. С ними. С ней.

После ужина мы поднялись наверх. Софья подошла к окну и распахнула ставни. В комнату ворвался прохладный ночной воздух, и я услышал шум Босфора — тихий и успокаивающий.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что после того, как всё закончится, я буду чувствовать только облегчение. Но чувствую что-то другое.

— Что?

— Волнение. Словно всё только начинается. Словно я стою на пороге чего-то большого. — Она повернулась ко мне. — Ты чувствуешь то же самое?

— Чувствую, — ответил я. — И знаешь, что это значит?

— Что?

— Что мы ещё не закончили. Что впереди ещё много работы. Плантации, поставки, рынки, конкуренты. Это только начало.

Она улыбнулась.

— Я не боюсь. С тобой я ничего не боюсь.

Я подошёл и обнял её. Софья прижалась ко мне, и я почувствовал, как её сердце бьётся ровно и спокойно. За окном шумел Босфор, и в комнате было тепло и тихо.

— Я люблю тебя, — просто сказал я.

— И я тебя, — ответила она.

Мы стояли так долго, пока за окном не стемнело окончательно. А потом легли, и я заснул, прижав её к себе. И ночью мне ничего не снилось ни тревог, ни страхов. Только тишина и тепло.

Утром я проснулся оттого, что кто-то стучал в дверь. Я открыл глаза. За окном было ещё темно. Софья спала рядом, и её дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно встал, накинул халат и подошёл к двери.

На пороге стояла Лейла. Лицо у неё было бледным, и в глазах застыло выражение, которое я видел всего несколько раз в жизни. Так смотрят люди, когда приносят весть о смерти.

— Что случилось? — спросил я тихо, чтобы не разбудить Софью.

— Эмир, — сказала она, и голос её дрогнул. — Пападопулос. Он не стал ждать суда. Сегодня ночью он поджёг склады с чаем в Галате. Все запасы уничтожены. И это ещё не всё.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Что ещё?

— Он прислал письмо. Тебе. Оно пришло с утренним курьером. — Она протянула мне сложенный листок. — Я не читала. Но почерк мне не нравится.

Я взял листок и развернул его. Почерк был неровным, торопливым. Всего несколько строк.

«Вы думали, что победили. Вы ошибались. Я не позволю вам забрать то, что принадлежит мне. Если вы не откажетесь от своих планов, следующей ночью сгорит не склад. А ваш дом. И всех, кто в нём».

Я перечитал письмо дважды. Потом сложил его и убрал в карман.

— Лейла, — сказал я ровно. — Разбуди начальника охраны. Усиль посты. Никого не впускать и не выпускать без моего разрешения. И пошли человека в министерство. Мне нужно, чтобы Пападопулоса нашли. Сегодня же.

— А что Софья?

— Я сам ей скажу. Иди.

Она кивнула и вышла. Я вернулся в спальню. Софья уже проснулась и сидела на кровати, глядя на меня.

— Что случилось? — спросила она.

Я сел рядом и взял её руки.

— Пападопулос поджёг склады. Все запасы чая уничтожены. И он прислал письмо с угрозами.

Она побледнела, но не отвела взгляда.

— Какими угрозами?

— Он говорит, что если мы не откажемся от планов, следующей ночью сгорит наш дом.

Она молчала несколько мгновений. Потом подняла голову и посмотрела на меня.

— Что мы будем делать?

— Я найду его, — сказал я. — И положу этому конец. Раз и навсегда.