Сейчас за окном стоял сентябрь. Его предыдущий визит был в мае, перед самой моей болезнью. Если он явился снова, да ещё и без предупреждения, значит, случилось нечто важное.

Или выгодное.

Я отвернулась от окна, одёрнула платье — тёмно-синее шерстяное, скромное до уныния, и пошла к двери. На пороге задержалась, переводя дыхание.

Он не должен ничего заподозрить. Никто не должен. За эти четыре месяца я научилась одному простому правилу выживания: в девятнадцатом веке женщина, у которой нет ни денег, ни семьи, ни положения, может защитить себя только одним — безупречной маской. Маской благовоспитанной княжны с расстроенным здоровьем и покладистым нравом. Пока они видят во мне слабую больную девочку, они не видят во мне угрозы. А значит, не видят и меня.

В гостиной уже слышались голоса.

Я спустилась по лестнице медленно, как подобало скромной племяннице: одна рука скользит по дубовым перилам, вторая придерживает шаль у горла. Шаг укороченный, дыхание чуть неровное, ни дать ни взять девица, которую ещё вчера пользовали пиявками. На последней ступени я на мгновение замерла, прислушиваясь.

Голос дядюшки, гулкий, хорошо поставленный, с теми барскими интонациями, которые не спутаешь ни с какими другими.

-...не вижу смысла откладывать. Дело решённое, и чем скорее мы приведём всё в надлежащий вид, тем лучше.

— Но, Алексей Платонович, Софья Андреевна ещё не вполне поправилась после горячки, — возражал кто-то тихо. Кажется, старая няня Марфа Степановна. — Доктор говорил ей покой нужен, и чтобы никаких волнений...

— Ваш доктор, — перебил Татищев с лёгким презрением, — лечит простуды. А я лечу состояние. Смею вас заверить, мой курс куда действеннее. Где моя племянница?

— Я здесь, дядя.

Я вышла из тени лестницы в круг света от масляной лампы. Дядюшка стоял посередине гостиной, расставив ноги и заложив руки за спину, точь-в-точь генерал на смотре. Он повернулся ко мне всем корпусом, и на его лице-сухом, с резкими складками у рта, на мгновение мелькнуло выражение, которое я не успела разгадать. То ли досада, то ли расчёт, то ли нечто иное, спрятанное за маской любезности.

— Софи! — Он шагнул навстречу, широко улыбаясь, и взял мои руки в свои прежде, чем я успела отстраниться. — Дорогая моя, я так спешил, что не дал тебе знать о приезде. Прости великодушно. Ты здорова? Выглядишь бледной. Впрочем, это неудивительно. Марфа, велите подать чаю, и покрепче.

Чай. Он сказал «чай», не «кофе». Я отметила это механически, как отмечала всё, что касалось моей профессии. В России тысяча восемьсот пятьдесят шестого года чай всё ещё оставался дорогим удовольствием, доступным дворянству, но уже не экзотикой. Его пили из самовара, с вареньем, с баранками, долго и обстоятельно. Дядюшка, судя по тону, принадлежал к тем, кто не мог начать разговор без чашки в руке.

Марфа Степановна засуетилась, бросилась к двери. Я мягко высвободила пальцы.

— Вы очень любезны, дядюшка. Я действительно чувствую себя много лучше. Доктор полагает, что кризис миновал.

— И слава богу. — Он окинул меня цепким взглядом, каким купец окидывает товар перед сделкой. — Сла-ва бо-гу. Потому что, милая моя, у меня для тебя новость.

Я выдержала его взгляд. Моё лицо, я знала, оставалось спокойным и приветливым, ни единой лишней тени, ни тревоги, ни любопытства. Только лёгкая вопросительная улыбка, та самая, которой я научилась за четыре месяца в этом доме. Улыбка благовоспитанной девицы, ждущей, когда ей соблаговолят объяснить, в чём дело.

— Прошу вас, присядьте. — Я указала на диван у камина. — Вы проделали долгий путь. Отдохните, выпейте чаю, а потом расскажете.

Дядюшка кивнул, явно довольный моей предупредительностью. Пока он усаживался и поправлял манжеты, я украдкой разглядывала его лицо. Глаза — вот что выдавало его с головой. Серые, мелко посаженные, они блестели сейчас тем особенным блеском, который я слишком хорошо знала по своему прошлому миру. Так блестят глаза у людей, которые готовятся объявить сделку. Не просто выгодную, а грандиозную. Такую, после которой жизнь меняется необратимо.

Чай подали быстро. Агафья, наученная мной, уже не выставляла на поднос помутневший от накипи заварочный чайник, а подала всё как положено: прогретый фарфор, свежую заварку отдельно, доливной чайник с водой правильной температуры. Дядюшка, разумеется, ничего не заметил, он не из тех, кто различает нюансы. Но я заметила. Агафья поймала мой взгляд, и в её маленьких глазах мелькнула искра заговорщицы. Мы с ней, кажется, были единственными людьми в этой губернии, которые понимали, чем правильный чай отличается от бурды.

— Прекрасный чай, — рассеянно пробормотал дядюшка, отхлёбывая из чашки. — Так вот, Софи. Я получил письмо из Петербурга.

Я молчала. Ждала.

— Ты знаешь, что после Крымской кампании положение наше, — он сделал неопределённый жест, в котором уместилась вся империя с её финансами, интригами и шатким миром, — несколько изменилось. Твой покойный батюшка, царствие ему небесное, оставил дела в таком расстройстве, что я едва свожу концы с концами. Не по своей вине, разумеется, — поспешно добавил он, заметив, как дрогнули мои ресницы. — Но обстоятельства таковы. Вяземским нужна поддержка. Серьёзная поддержка, Софи, на высочайшем уровне.

— И вы эту поддержку нашли, — сказала я ровно, и это был не вопрос.

Дядюшка посмотрел на меня с некоторым удивлением. Должно быть, он ожидал либо девичьей тревоги, либо непонимания. Спокойствие его сбивало с толку.

— Нашёл, — подтвердил он. — Вернее, нам её предложили. И не от кого-нибудь, а от самого государя.

Повисла неловкая пауза и я не заполнила её восклицаниями.

— Ты слышала, конечно, о переговорах с Оттоманской Портой? Нет? Впрочем, от молодых девиц этого и не требуется. Но суть в следующем. Новый договор между нашим императором и султаном Абдул-Меджидом предусматривает расширение торговых связей. И для закрепления оных... -Дядюшка выдержал театральную паузу, какая бывает у людей, которые очень любят звук собственного голоса. — ...решено скрепить их брачным союзом. Не династическим, разумеется, но достаточно значительным, чтобы обе стороны остались довольны.

Я медленно поставила чашку на блюдце. Оно звякнуло слишком громко в наступившей тишине.

— Брачным союзом, — повторила я. — Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, дорогая моя, что тебе оказана неслыханная честь. Ты станешь женой Эмира-паши, одного из самых влиятельных людей при султанском дворе. Молод, хорош собой, воспитан во Франции, обласкан доверием Абдул-Меджида. Османская империя — это не дикая Турция, какой её малюют в простонародье. Это цивилизованная держава. А ты станешь первой русской княжной-христианкой, которая войдёт в дом османского паши такого ранга. Шейх-уль-ислам дал особое разрешение. Это дипломатическая победа, Софи. Тебя будут принимать при европейских дворах. Твой статус будет...

— Мой статус будет статусом заложницы, — сказала я тихо.

Дядюшка осёкся. На лице его на миг проступило нечто, похожее на досаду, но он быстро стёр его усмешкой.

— Ты драматизируешь. Вечно вы, девицы, драматизируете. Какой заложницы? Ты будешь госпожой в богатейшем доме Константинополя, с прислугой, с выездом, с драгоценностями. Эмир-паша, я узнавал, слывёт повесой, но человек он обходительный и не жестокий. Французский знает в совершенстве. Чего тебе ещё желать?

Я смотрела на него и молчала. Чего мне ещё желать? Свободы! Права распоряжаться собственной судьбой! Возможности не быть разменной монетой в политической игре мужчин, которые никогда не спросят моего согласия.

Но я молчала, потому что за четыре месяца в этом теле хорошо усвоила: споры здесь ничего не решают. Особенно споры женщины с мужчиной, в чьих руках находятся деньги, документы и власть.

— Вы, кажется, сказали, что дело уже решённое, — произнесла я наконец. — Зачем же вы спрашиваете моего мнения?

Дядюшка поморщился.

— Я не спрашиваю, Софи. Я ставлю тебя в известность. Из уважения к нашей родственной связи и памяти твоего покойного отца.