— Я отказался. — Он повернулся ко мне. — Я приехал сюда не за деньгами. Я приехал потому, что люблю Софью. Я думал, что она страдает. Что её выдали за вас против воли. Я хотел её спасти. Но не так. Не обманом.

Я смотрел на него и видел, что он не лжёт. В его глазах была не злость, не хитрость, а отчаяние. Он действительно верил в то, что говорил. И это делало его ещё более опасным. Но сейчас он был не опасен. Он был сломлен.

— Что было в конверте, который передал вам Пападопулос?

— Он передал его через своего человека. Я не взял. Но человек оставил его на столе. Я не открывал. Не хотел. — Он помолчал. — Потом Пападопулос пришёл снова. Сказал, что если я не подам жалобу, он уничтожит меня. Он знал о моём прошлом. О долгах. О том, что я продал всё, чтобы приехать сюда. Он сказал, что найдёт способ выдворить меня из страны. Или хуже.

— Вы поверили ему?

— Конечно поверил. — Беклемишев тяжело вздохнул и опустил голову. — Я не знаю, что делать. Я не могу вернуться в Россию. Мне некуда идти. Вы — мой единственный шанс.

Я молчал. В комнате было тихо, только дождь стучал по стеклу. Я смотрел на этого молодого человека: сломленного, запутавшегося, и понимал, что он не враг. Он жертва. Жертва собственной одержимости и чужой игры. И если я смогу его использовать, я смогу нанести удар по Пападопулосу.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу вам. Но у меня есть условие. Вы дадите показания против Пападопулоса. Расскажете всё, что знаете. Где он, с кем встречается, что предлагал. Взамен я обещаю, что вас не тронут. И что вы сможете уехать. Куда захотите.

Беклемишев поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на надежду.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно. Но если вы меня обманете — я найду вас. Где бы вы ни были. И тогда наш разговор будет другим.

Он кивнул.

— Я не обману. Я очень устал, и хочу, чтобы это поскорей закончилось.

Я вышел из пансиона. Дождь прекратился, и сквозь тучи пробивалось бледное солнце. Я сел в карету и закрыл глаза. Всё складывалось. Беклемишев даст показания. Советник отклонит жалобу. Пападопулос потеряет всё. Англичане останутся ни с чем.

Когда я вернулся домой, Софья ждала меня в библиотеке. Увидев моё лицо, она встала и подошла ко мне.

— Ты поговорил с ним?

— Поговорил. И понял, что он не враг. Он жертва. Пападопулос использовал его. И он согласился дать показания.

Софья смотрела на меня долгим взглядом, а потом улыбнулась, впервые за много дней.

— Это хорошие новости.

— Да. — Я взял её руки. — Всё будет хорошо. Я обещаю.

Она прижалась ко мне, и я обнял её. За окном шумел Босфор, и в комнате было тепло и тихо. Я чувствовал её дыхание, её тепло, её страх, и понимал, что должен сделать всё, чтобы защитить её.

Завтра я поеду к советнику. Завтра всё решится.

Утром Эмир уехал рано, ещё до рассвета.

Я проснулась оттого, что он поцеловал меня в висок, легко, почти невесомо, и прошептал: «Спи. Я вернусь к обеду». Я слышала, как он одевается, как скрипит дверь, как затихают его шаги в коридоре. А потом снова провалилась в сон, глубокий, спокойный, без сновидений.

Когда я открыла глаза, за окном было серое ноябрьское утро. Дождь стучал по карнизу, и в комнате стоял полумрак. Я лежала ещё несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. Эмира не было. Но его запах: дерево, кожа ди сих пор витал в воздухе, напоминая о том, что он был здесь. Что он вернётся.

Я встала, умылась и спустилась к завтраку.

В столовой уже сидела Айше. Она была непривычно тихой, без своей обычной улыбки и щебета. Увидев меня, она подняла голову и внимательно посмотрела.

— Ты сегодня поздно, — произнесла она. — Я думала, ты уже в библиотеке.

— Не спалось, — ответила я, садясь напротив. — Точнее, спалось слишком хорошо. Давно так не отдыхала.

— Это заметно. — Айше улыбнулась, но её улыбка вышла грустной. — Ты выглядишь спокойной. Впервые за много дней.

Я взяла чашку чая, которую подала служанка, и сделала глоток. Чай был правильным: тот самый грузинский лист, который я научила заваривать местных поваров. Тёплый, с медовыми нотами. Он согревал изнутри и придавал сил.

— Ты что-то хотела? — спросила я, заметив, что Айше не сводит с меня глаз.

— Нет. Просто...-Она помолчала. — Эмир вчера сказал, что вы уезжаете. В Трабзон. Надолго.

— Да. Через несколько дней.

— Я буду скучать.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как что-то сжалось в груди. Айше была ещё так молода. Она привыкла, что я рядом, что можно прибежать ко мне с новой идеей, пожаловаться на мать, показать новое платье. А теперь я уезжала. Надолго. И она оставалась одна.

— Я тоже буду скучать, — сказала я искренне. — Но мы вернёмся. Обещаю.

— Знаю. — Айше кивнула, и в её глазах блеснули слёзы. — Просто... Будь осторожна. Хорошо?

— Я буду осторожной.

Мы просидели за столом ещё немного, разговаривая о пустяках. Айше рассказывала о своём новом платье, о званом вечере, о молодом секретаре французского посольства, который, кажется, начал обращать на неё внимание. Я слушала и улыбалась, но мысли мои были далеко. Там, в русском посольстве, где Эмир решал судьбу нашего проекта. И, может быть, нашу судьбу тоже.

После завтрака я поднялась в библиотеку и попыталась работать.

Но работа не шла. Мне казалось, что в любой момент там может появиться карета Эмира. Но улица была пуста.

Ближе к полудню в дверь постучали. Вошла Лейла. Она была в домашнем платье, а значит, никуда не собиралась. На лице у неё было то самое выражение, которое я уже научилась узнавать: сосредоточенное, немного усталое, но с искрой, которая говорила, что она узнала что-то важное.

— Есть новости, — сказала она, садясь в кресло.

Я отложила перо.

— Хорошие или плохие?

— Скорее, тревожные. — Лейла помолчала. — Мой человек в Галате сообщил, что Пападопулос вчера вечером встречался с Чарльзом Уитменом. Тем самым секретарём британской миссии.

Я насторожилась.

— И что они обсуждали?

— Мой человек не слышал слов. Но он видел, как Пападопулос передал Уитмену какие-то бумаги. Возможно, документы. Возможно, копии купчих. А может быть, что-то другое.

— Как думаешь, что это значит?

— Не знаю. Но мне это не нравится. Если Пападопулос передал англичанам документы, они могут использовать их против нас. Например, подать новую жалобу. Или представить дело так, будто мы сами нарушаем законы.

Я задумалась. Это было плохо. Очень плохо. Если у англичан появятся документы, подтверждающие их версию событий, нам будет сложнее защищаться.

— Нужно сказать Эмиру, — сказала я.

— Он уже знает. Я отправила ему записку утром. Он получит её к обеду.

Я кивнула. Это было правильно. Лейла всегда действовала на опережение.

— Что ещё?

— Пока всё. Но я продолжу наблюдение. Если узнаю что-то ещё, сразу сообщу.

Она встала и вышла. Я осталась сидеть, глядя на карту. Пападопулос, Уитмен, документы… Всё это сплеталось в один тугой узел, который нужно было распутать, прежде чем он затянется на нашей шее.

Эмир вернулся к обеду. Он выглядел уставшим, но в глазах была та самая сосредоточенность, которая появлялась, когда он находил решение.

— Всё прошло хорошо, — сказал он, садясь напротив меня. — Беклемишев дал показания. Советник оформил их официально. Теперь у нас есть документ.

— Это значит, что жалоба рассыплется?

— Да. Советник передаст показания в русское посольство. Англичане не смогут их опровергнуть. Беклемишев живой свидетель. Его слова имеют вес.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Мы сделали это! Мы справились!

— А что с Пападопулосом?

— Пока ничего. Но советник обещал передать сведения в министерство торговли. Если Пападопулос действовал через подкупленного чиновника, это можно доказать. А если мы это докажем, он потеряет всё.