Она направилась к двери, но на пороге задержалась.

— И ещё, Эмир. Лейла.

Я напрягся.

— Лейла была тебе хорошим другом все эти годы, — продолжала Гюльназ-ханым, не оборачиваясь. — Но теперь у тебя есть жена. Подумай о том, как это выглядит со стороны. Для русской княжны. Для прислуги. Для тех, кто следит за нашим домом и ждёт повода для сплетен.

— Лейла член этого дома, — сказал я ровно, хотя внутри всё похолодело. — Так было и так будет.

— Я не говорю, чтобы ты её выгонял. — Мать обернулась, и лицо её было спокойным и печальным одновременно. — Я говорю, чтобы ты подумал о том, как объяснить это своей жене. Потому что рано или поздно она спросит. И если ты не ответишь, ответят другие. И их ответы могут тебе не понравиться.

Она вышла, закрыв за собой дверь, на этот раз мягко, почти беззвучно.

Я остался сидеть за столом, глядя на зажжённую лампу и чувствуя, как внутри медленно закипает глухое раздражение. Мать была права, как всегда была права, но от этого не становилось легче. Потому что она поставила передо мной задачу, которую я не знал, как решить.

Как объяснить новой жене присутствие в доме молодой красивой женщины, которая не является ни родственницей, ни служанкой? Как рассказать правду, не раскрыв того, что я поклялся хранить в тайне? И как сделать это так, чтобы не ранить ни одну, ни другую?

Я не знал. И это было самым неприятным из всего, что случилось со мной за последние месяцы.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За окном уже смеркалось. Короткий осенний день уступал место сумеркам, и на том берегу Босфора зажигались первые огни. Дом напротив, принадлежавший, кажется, какому-то армянскому купцу, светился жёлтыми окнами. Где-то далеко, со стороны порта, доносился протяжный гудок парохода, одного из тех новых паровых кораблей, которые всё чаще появлялись в проливе.

Я стоял и думал о том, что моя жизнь, ещё вчера такая понятная и устроенная, вдруг стала сложной. Я думал о женщине, которая сейчас находилась в комнате на втором этаже, о незнакомке с глазами, которые ничего не упускали, и с речами, которые ставили в тупик. Я думал о Лейле, которая четыре года была моей опорой и которая теперь, возможно, станет проблемой. Я думал о матери, которая сравнила мою невесту с моим отцом, и это сравнение почему-то не шло у меня из головы.

И ещё я думал о чае. О том, как она взяла стаканчик. Осторожно, почти благоговейно, и как её лицо на мгновение изменилось, когда она попробовала напиток. Это было лицо человека, который узнал что-то важное и принял решение. Я не знал, что именно она узнала и какое решение приняла. Но я чувствовал, что это решение каким-то образом изменит всё.

Я отошёл от окна и направился к двери. Пора было спускаться к ужину. Пора было посмотреть в лицо женщине, которая стала моей женой, и попытаться понять, кто она такая на самом деле.

Остальное — интриги, тайны, объяснения, могло подождать до завтра.

Но когда я проходил мимо гостевой спальни, дверь её была приоткрыта, и до меня донёсся голос княжны. Она говорила что-то по-русски своей горничной. Я не понял слов, но уловил интонацию: спокойную, обстоятельную, с лёгкими нотками юмора, который был совершенно неуместен в положении женщины, только что прибывшей в чужую страну к чужому мужу.

Я замедлил шаг, но не остановился. И только в конце коридора позволил себе короткую усмешку.

Кажется, султан Абдул-Меджид, сам того не зная, подарил мне не просто жену. Кажется, он подарил мне загадку.

А загадки я любил.

Церемония состоялась на пятый день после моего приезда.

За эти пять дней я успела немного освоиться в особняке на Босфоре, хотя слово «освоиться» здесь следовало употреблять с большой осторожностью. Я выучила расположение комнат. Гостиная была внизу, столовая рядом с ней, кухня в отдельной пристройке, чтобы запахи не проникали в дом, библиотека на втором этаже, моя спальня и спальня Эмира в противоположных концах коридора, но по-настоящему понять, как живёт этот дом, я пока не могла. Слишком многое здесь определялось незримыми правилами, которые никто не спешил мне объяснять. Я ловила обрывки турецких фраз, значение которых оставалось тёмным; замечала, как служанки замирают, когда мимо проходит Гюльназ-ханым; видела, как Лейла входит в библиотеку без стука, тогда как все остальные, включая Айше, предварительно справлялись у секретаря, не занят ли Эмир. Всё это складывалось в сложную мозаику, и у меня пока не было ключа, чтобы её собрать.

Но сейчас было не до мозаик. Сейчас мне предстояло выйти замуж по чужим законам, в чужой стране, перед лицом чужих людей, которые смотрели на меня с любопытством, смешанным с недоверием. И я должна была пройти через это с достоинством, хотя бы потому, что другого выбора у меня не оставалось.

Утро началось с того, что Дуняша, ворвавшись в мою комнату с круглыми от ужаса глазами, сообщила, что меня ждут в хамаме.

— Где? — переспросила я, ещё не вполне проснувшись.

— В бане ихней, княжна. — Дуняша перекрестилась мелко, торопливо, словно одно упоминание о турецкой бане требовало немедленной защиты от нечистой силы. — Там уже и Гюльназ-ханым, и Айше-ханым, и эта... Лейла-ханым тоже. Велели вас привести.

Я села на постели, откидывая расшитое шёлковое покрывало, которым меня укрывали на ночь, настоящая Софья, видимо, привыкла мёрзнуть даже в тепле, но я за эти дни оценила и плотные одеяла, и горячие грелки, которые служанки подкладывали мне в ноги. В доме Эмира-паши о комфорте заботились с той же тщательностью, с какой военные заботятся о снаряжении: ничего лишнего, но всё, что нужно, самого высшего качества.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь. — Помоги одеться. Что там носят в баню?

Дуняша всплеснула руками, и я поняла, что вопрос был глупым. В баню, судя по всему, не одевались вовсе. Но мне предстояло узнать это на собственном опыте.

Хамам оказался устроенным прямо в доме, вернее, в отдельной пристройке, соединённой с главным зданием крытым переходом. Я ожидала увидеть нечто вроде общественных бань, которые мне доводилось наблюдать в Стамбуле будущего, шумных, многолюдных, с мраморными чашами и фонтанами. Но домашний хамам Эмира-паши был небольшим и изысканно отделанным: три комнаты, переходящие одна в другую, с куполообразными потолками, в которых были проделаны круглые отверстия для света, и с мраморным полом, подогреваемым снизу так умело, что ноги ступали по нему с удовольствием, а не с содроганием.

Женщины дома уже собрались в тёплой комнате, что предшествовала парной. Гюльназ-ханым восседала на широкой мраморной скамье, застеленной мягкими полотенцами, и выглядела так, словно всю свою жизнь провела именно здесь: влажный воздух молодил её, разглаживал морщины у глаз, делал кожу бархатистой и сияющей. Айше примостилась рядом, поджав под себя ноги, и с любопытством разглядывала меня, пока я нерешительно замерла на пороге, не зная, что мне делать со своей сорочкой, снимать её или оставаться в ней. Лейла стояла у мраморной чаши с горячей водой и, кажется, даже не смотрела в мою сторону, но я почему-то чувствовала на себе её пристальное, невидимое внимание.

— Входи, — сказала Гюльназ-ханым по-французски, делая приглашающий жест. — Сегодня важный день, и к важному дню нужно готовить тело, а не только душу. Ты когда-нибудь была в хамаме?

— Нет, — честно ответила я.

— Тогда смотри и учись. Айше, покажи ей.

Айше соскользнула со скамьи с грацией, которая удивила меня, до сих пор она казалась мне немного угловатой, по-девичьи неловкой, но здесь, в хамаме, она двигалась так, словно помещение это было её естественной средой обитания. Она подошла ко мне, взяла за руку и потянула за собой в соседнюю комнату, где было ещё теплее и где с потолка струился мягкий пар, оседавший на мраморе мелкими капельками.

— Снимай всё, — сказала она просто.

Я колебалась ровно одну секунду. Потом пожала плечами и стянула сорочку через голову. В конце концов, я была женщиной из двадцать первого века, и нагота перед другими женщинами не была для меня чем-то немыслимым. Кроме того, в турецких сериалах сцены в хамаме выглядели всегда потрясающе красиво, и я не могла упустить возможность испытать это на себе.