Софья склонилась над свитком, и её глаза загорелись тем самым огнём, который я видел в ней при первом разговоре о чае.

— Это именно то, что нужно, — сказала она, водя пальцем по карте. — Здесь, на южных склонах, будет идеальное место. И здесь, у реки, тоже. Нам нужно будет построить дренажные канавы, но это выполнимо. Сколько времени займёт оформление всех документов?

— Если всё пойдёт по плану, — ответил Мехмед-эфенди, — к концу месяца мы получим разрешение султана. Но есть одна сложность.

Я насторожился.

— Какая?

— Англичане. — Мехмед-эфенди вынул из портфеля ещё один лист. — Они уже начали скупать земли через своего человека в Трабзоне. Грека по имени Христофор Пападопулос. Он действует от имени английской компании и предлагает местным владельцам деньги, которых они не видели за всю жизнь. Если мы не поторопимся, лучшие участки уйдут к ним.

Софья выпрямилась, и на её лице появилось то самое выражение, которое я уже видел — сосредоточенное, решительное, немного опасное.

— Тогда нам нужно действовать быстрее, — сказала она. — Сколько у нас времени?

— Неделя, максимум две, — ответил Мехмед-эфенди. — После этого Пападопулос начнёт оформлять купчие.

— Значит, у нас есть две недели, — заявила Софья, и в её голосе прозвучала та стальная нотка, которая всегда вызывала у меня невольную улыбку. — Мы успеем. Нужно только правильно расставить приоритеты.

Она повернулась ко мне.

— Эмир, мне нужно, чтобы вы ускорили оформление документов. Я знаю, что это не в вашей власти напрямую, но вы можете поговорить с великим визирем. Скажите ему, что англичане действуют быстрее, чем мы предполагали. Если мы не оформим права на землю в течение двух недель, они заберут себе всё.

Я кивнул.

— Я поговорю с визирем сегодня же. И ещё, я распоряжусь, чтобы наши люди в Трабзоне начали переговоры с местными владельцами. Мы предложим им чуть больше, чем англичане, но с одним условием: они продают нам, а не им.

— Это может не сработать, — заметил Мехмед-эфенди. — Местные жители боятся англичан. Они думают, что те принесли с собой прогресс и деньги.

— А мы принесём им нечто большее, — сказала Софья, и в её глазах блеснула та самая искра, которую я так любил. — Мы принесём им будущее. Чайные плантации будут кормить их детей и внуков. Англичане придут и уйдут, а чайный куст останется на десятилетия. Если правильно объяснить людям, они поймут.

Я смотрел на Софью и чувствовал, как во мне поднимается волна восхищения, которую я уже перестал сдерживать. Эта женщина не просто знала своё дело. Она умела зажечь других. И в этом было что-то, что делало её сильнее меня самого. Я умел приказывать, а она умела вдохновлять.

— Хорошо, — сказал я. — Мехмед-эфенди, подготовьте все бумаги к завтрашнему утру. Я сегодня же передам их визирю. Госпожа, — я повернулся к Софье, — составьте мне список тех участков, которые вы считаете приоритетными. Я отправлю их в Трабзон вместе с нашими людьми.

Она кивнула и вернулась к карте, уже погрузившись в расчёты. Я смотрел на неё ещё несколько мгновений, потом вышел из гостиной, чтобы отдать распоряжения.

Остаток дня прошёл в делах. Я побывал у великого визиря, который, выслушав мои доводы, обещал ускорить процесс. Я отправил гонца в Трабзон с подробными инструкциями для наших людей на месте. Я провёл совещание с начальником охраны, который доложил, что поиски Сергея пока не дали результатов, но что в Галате появился ещё один свидетель, который якобы видел человека, подходящего под описание.

А вечером, когда дом погрузился в привычную тишину, я спустился в библиотеку, где меня уже ждала Софья. Она сидела на своём обычном месте за столом, разбирая бумаги, и на её лице была та сосредоточенность, которую я так любил.

— Вы работаете допоздна, — заметил я, подходя.

— Хочу закончить список до завтрашнего утра, — ответила она, не поднимая головы. — Мехмед-эфенди будет ждать его с самого рассвета.

Я сел в кресло напротив и наблюдал, как она пишет. В комнате было тепло и тихо, и только потрескивание свечей нарушало тишину. За окном шумел Босфор, и этот шум казался далёким и умиротворяющим.

— Софья, — позвал я.

Она подняла голову.

— Да?

— Я хочу, чтобы вы знали. То, что вы делаете, вы делаете не только для себя. И не только для меня. Это важно для всей империи. Я знаю, что вы приехали сюда не по своей воле, и что жизнь в этом доме сначала была для вас чужой. Но вы сумели превратить это в своё. В наше. Я не знаю, что было бы без вас, и, честно говоря, не хочу знать.

Софья отложила перо и посмотрела на меня с тем выражением, которое я видел уже несколько раз и которое каждый раз заставляло моё сердце биться быстрее.

— Эмир, вы говорите так, словно подводите итоги.

— Может быть, и подвожу, — ответил я. — Но не итоги. А скорей начало. Я хочу, чтобы вы знали это. То, что между нами, это не просто брак по расчёту. По крайней мере, для меня.

Она встала, обошла стол и остановилась рядом со мной. Её рука легла на моё плечо, и я почувствовал тепло через ткань рубашки.

— Для меня тоже, — сказала она тихо. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что здесь, сейчас, рядом с вами — я на своём месте.

Я поднял руку и накрыл её ладонь своей. Мы стояли так несколько мгновений, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Потом она вернулась к столу и снова взялась за перо. А я остался сидеть в кресле, глядя на неё, и думал о том, что впервые за долгое время моя жизнь имеет смысл, который не сводится к службе, долгу и политике. Этот смысл сидел за столом напротив меня, писал список приоритетных участков и пах лавандой и чаем.

И я поклялся себе, что защищу его. Чего бы это ни стоило!

После вечера в библиотеке с Эмиром прошло ещё несколько дней, и каждый из них был наполнен той особой, ни на что не похожей близостью, которая возникает между людьми, переставшими прятаться друг от друга.

Мы больше не говорили о Сергее. Эмир не поднимал эту тему, а я не спрашивала, продвинулись ли его поиски. Я знала, что он делает всё возможное, и доверяла ему. Это доверие было странным и новым для меня: раньше я привыкла полагаться только на себя, и мысль о том, чтобы переложить часть своей тревоги на чьи-то плечи, казалась мне почти предательством собственной самостоятельности. Но теперь я понимала, что доверие это не слабость. Это дар, который я делаю другому человеку, и который он делает мне в ответ.

Мы проводили вместе вечера в библиотеке. Иногда разговаривали, иногда просто сидели рядом, каждый со своими делами: я работала над записями для Мехмеда-эфенди, Эмир над бумагами из военного министерства. И в этой совместной тишине было что-то глубоко правильное, чего я не знала прежде.

Айше, разумеется, заметила перемену. Она подкараулила меня как-то утром в коридоре и, оглянувшись по сторонам, прошептала:

— Ты счастливая. У тебя глаза светятся.

— Это всё чай, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— Чай тут ни при чём, — фыркнула Айше. — Я видела, как Эмир смотрит на тебя за ужином. Он никогда, ни на кого, так не смотрел.

Я не нашлась, что ответить, и Айше, довольная произведённым эффектом, упорхнула по своим делам. А я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как горят щёки, и понимая, что все мои попытки сохранить невозмутимость потерпели полный крах.

В тот вечер я решила, что больше не буду ждать.

Мы сидели в библиотеке, как обычно. За окном шумел дождь, камин потрескивал, и в комнате было тепло и уютно. Эмир читал какие-то донесения, я делала пометки на полях своих записей. Всё было как всегда, и всё было иначе, потому что я знала: сегодня я не уйду в свою комнату одна.

— Эмир, — позвала я, откладывая перо.

Он поднял голову.

— Да?

Я встала и подошла к нему. Он сидел в кресле у камина, и в свете огня его лицо казалось особенно тёплым и близким. Я опустилась на колени перед его креслом, так, как он сам когда-то опустился перед моим, и положила ладони на его колени.