— А вы? — спросила я, когда закончила. — Вы когда-нибудь были в России?

— Нет. Никогда. Но мой предок был женат на русской. Вы знаете. Я рассказывал.

— Да. Помню.

— Она была княжной. Из обедневшего рода. Её выдали за него в знак мира. Политический брак. Но они полюбили друг друга. По-настоящему. Он погиб, спасая её. А она выжила. И продолжила его дело.

Я слушала и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Это была та же история, которую я видела во сне. Та же, которую прожила. Та же, которую потеряла.

— Это очень красивая история, — сказала я тихо.

— Да. Знаете, я всегда думал, что это просто легенда. Красивая сказка, которую рассказывают в нашей семье. Но теперь я не уверен.

— Почему?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, а потом сказал:

— Потому что я смотрю на вас и думаю, что уже видел вас раньше. Не в жизни. На фотографии. На старом портрете, который хранится у отца.

Я замерла. Сердце ударило тяжело и глухо.

— На портрете?

— Да. Портрет русской княжны. Жены Эмира-паши. Вы похожи на неё. Не точь-в-точь. Но что-то есть. Что-то в глазах. Что-то в том, как вы держите голову.

Я не знала, что сказать. Это было слишком. Слишком странно. Слишком невозможно.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший, — сказал он с улыбкой.

— Нет. Я так не думаю.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы верите мне?

— Верю.

Он улыбнулся. Широко и так открыто.

— Тогда, может быть, вы придёте завтра? Я покажу вам альбом. С фотографиями и письмами. Может быть, вы найдёте что-то знакомое.

Я кивнула.

— Я обязательно приду.

Он проводил меня до двери. Я вышла на улицу. Долго стояла, глядя на Босфор. Серый, спокойный, бесконечный. И думала о том, что, может быть, всё это не случайно. Что, может быть, сон был не просто сном. Что, может быть, я нашла то, что искала.

Я пошла в сторону отеля. Улицы были пусты, и только редкие прохожие попадались навстречу. Я думала о Джане. О его словах. О портрете. О том, что он увидел во мне сходство с русской княжной. Это было невозможно. Это было странно. Но я не могла перестать думать об этом.

В номере я села на кровать и достала телефон. Набрала номер Лены. Она ответила после третьего гудка.

— Софья? Ты в порядке?

— Да. Я в порядке. Просто хотела услышать твой голос.

— Ты странная какая-то. Что случилось?

— Ничего. Всё хорошо. Я потом расскажу.

Мы поговорили ещё немного. О пустяках. О Москве. О работе. Я не сказала ей о чайной. Не сказала о Джане. Не сказала о портрете. Это было слишком… Слишком личное.

Я положила трубку и легла. Сон пришёл быстро. И в этом сне не было ни огня, ни дыма, ни боли. Только чайная, залитая утренним светом, и человек с серо-голубыми глазами, который улыбался мне и говорил:

— Приходите ещё.

Утром я положил семейный альбом в сумку и пошёл в чайную.

Она пришла в обычное время. Села за свой столик у окна. Я заварил чай, принёс, поставил перед ней. Потом достал альбом и положил на стол.

— Вот, — сказал я. — Как я и обещал.

Она посмотрела на альбом. На его потёртую обложку. На тиснение, почти стёршееся от времени. И что-то изменилось в её лице. Что-то, чего я не смог прочитать.

— Можно? — спросила она.

— Конечно.

Она открыла первую страницу. Там был портрет Эмира-паши. Молодой мужчина в военном мундире. Тёмно-каштановые волосы. Серо-голубые глаза с чёрным ободком. Лёгкая небритость. Она смотрела на него долго. Я видел, как дрожат её пальцы.

— Это он? — спросила она тихо.

— Да. Эмир-паша. Мой прапрапрадед.

Она кивнула. Перевернула страницу. На следующей был портрет женщины. Молодой, светлоглазой, с русыми волосами, убранными в простую причёску. Я видел этот портрет сотни раз. Но сейчас, когда она смотрела на него, я увидел что-то новое. Сходство. То самое, которое заметил в первый день. Не точь-в-точь. Но что-то было. Что-то в глазах. Что-то в линии губ. Что-то в том, как она держала голову.

Она замерла. Я видел, как она смотрит на портрет. Как её пальцы касаются стекла, под которым лежала фотография. Как по её щеке скатывается слеза.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Да. — Она вытерла слезу. — Просто... Это очень красивая женщина.

— Это русская княжна. Софья. Жена Эмира-паши.

Она кивнула. Потом перевернула страницу. Дальше шли письма. Старые, пожелтевшие, написанные мелким почерком. Она смотрела на них, и я видел, что она читает. Понимает. Хотя это был французский язык. Старый, с ятем и фитой.

— Вы читаете? — спросил я.

— Да. Это письмо от неё. К нему. Она пишет о чае. О том, как правильно заваривать. О том, как он любит пить его по утрам.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Она читала письмо так, словно это было адресовано ей. Словно она знала эту женщину. Словно помнила её.

— Вы знаете французский? — спросил я.

— Я русская, — ответила она, не поднимая глаз, — а мы часто знаем иностранные языки.

— Я помню. Вы говорили.

Она замолчала. Продолжила листать. Вот фотография дома на Босфоре. Того самого, который сгорел. Вот фотография плантаций в Трабзоне. Вот сын Эмира и Софьи. Молодой мужчина с серо-голубыми глазами. Вот его дети. Внуки. Правнуки.

— Это всё ваша семья? — спросила она.

— Да. Все они. От Эмира и Софьи до меня.

Она закрыла альбом. Долго молчала. Смотрела в окно, на Босфор. Серый, спокойный, бесконечный. Я не торопил её. Просто сидел рядом. Ждал.

— Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что показали. Это... Это много значит для меня.

— Почему?

Она посмотрела на меня. Долгим взглядом. И я увидел в её глазах что-то, чего не видел раньше. Что-то, что говорило: она знает больше, чем говорит. Что она часть этой истории.

— Это долгая история, — сказала она. — Может быть, когда-нибудь я расскажу.

Я кивнул, не став настаивать.

Она ушла через час. Я смотрел ей вслед. Потом закрыл альбом. Убрал его в сумку. И понял, что не хочу, чтобы она уходила.

После того как я увидела альбом, я не могла думать ни о чём другом.

Я вернулась в отель и долго сидела на кровати, глядя в стену. В голове крутились лица с фотографий. Эмир. Софья. Их сын. Внуки. Правнуки. Все они смотрели на меня со старых снимков, и я чувствовала, что связана с ними. Не знала как. Не понимала почему. Но чувствовала.

Я вспомнила письма, которые читала. Мелкий почерк. Слова о чае. О том, как его правильно заваривать. О том, как он любит пить его по утрам. Это было написано женщиной, которая жила сто пятьдесят лет назад. Но я читала её слова так, словно они были адресованы мне.

Я не спала почти всю ночь. Лежала и думала. О сне. О Константинополе. Об Эмире. О том, что всё это могло быть не просто сном. Что, может быть, это было воспоминание. Чужое воспоминание. Или моё. Или чьё-то ещё.

Утром я пришла в чайную.

Джан ждал. Как всегда. Стоял за стойкой, перебирал бумаги. Увидев меня, улыбнулся. Но в этот раз я не стала садиться за столик. Я подошла к стойке и остановилась напротив него.

— Я хочу вас спросить, — сказала я.

— Спрашивайте.

— Этот альбом. Вы показывали его кому-нибудь ещё?

Он покачал головой.

— Никому. Вы первая.

— Но почему?

Он помолчал. Потом сказал:

— Потому что вы похожи на неё. На Софью. Я заметил это в первый же день. И понял, что должен показать вам альбом. Не знаю почему. Просто чувствовал, что так правильно.

Я смотрела на него. На его серо-голубые глаза с чёрным ободком. На его лицо. И думала о том, что, может быть, это не совпадение. Что, может быть, всё это не случайно.

— Я хочу поехать в Трабзон, — сказала я.

Он поднял бровь.

— В Трабзон?

— Да. Я хочу увидеть плантации. Те самые, которые посадил ваш предок. Хочу увидеть землю, о которой читала в письмах.