За столом, спиной ко мне, сидела Софья.

Она не слышала моего прихода. Её голова была склонена над какими-то бумагами, которые она разложила перед собой, и одна рука подпирала подбородок, а вторая рассеянно водила пером по краю листа. В мягком свете лампы её распущенные волосы отливали медью, а плечи, закутанные в тёмно-бордовую шаль, казались удивительно хрупкими. Она была так погружена в свои мысли, что вздрогнула, когда я негромко кашлянул, чтобы обозначить своё присутствие.

— Простите, — сказал я, делая шаг вперёд. — Я не знал, что вы здесь.

Она обернулась, и на её лице мелькнуло то выражение, которое я уже начал хорошо различать: лёгкое смущение, быстро уступающее место спокойствию.

— Я не могла уснуть, — ответила она, откладывая перо. — Поэтому решила разобрать записи, которые мы сделали с Мехмедом-эфенди. Вы тоже не спите?

— Как видите, — признался я, подходя к столу. — День был слишком насыщенным.

Софья усмехнулась, и я заметил, что в уголках её глаз залегли тени усталости.

— Насыщенным, это мягко сказано. Я до сих пор чувствую запах чая на своих ладонях. — Она поднесла руку к лицу и вдохнула. — Странно, да? Вроде бы просто запах, но он успокаивает лучше любых лекарств.

— Можно? — спросил я, протягивая ладонь.

Софья на мгновение замешкалась, потом вложила свою руку в мою. Я поднёс её к лицу и вдохнул. От её кожи действительно пахло чаем: сухим, тёплым, с лёгкой горчинкой, но под этим запахом угадывался и другой: лавандовое мыло, которое она привезла из России. Смешение этих двух ароматов показалось мне странно волнующим, и я задержал её руку у своих губ чуть дольше, чем следовало.

— Да, — сказал я, не выпуская её пальцев. — это действительно успокаивает.

Она не отняла руки. Только посмотрела на меня снизу вверх, и в её глазах, в их тёмной глубине, я прочитал то, что она не решалась произнести вслух. Мы замерли так на несколько мгновений. Её рука в моей, её лицо, поднятое ко мне, мои пальцы, бережно сжимающие её запястье, и в комнате вдруг сделалось так тихо, что я слышал биение собственного сердца.

— Эмир, — прошептала она.

— Да?

— Почему вы не зашли ко мне сегодня вечером?

Вопрос прозвучал так просто и откровенно, что я на мгновение растерялся. Она смотрела на меня без упрёка, но с тем самым любопытством, которое делало её лицо особенно юным и беззащитным.

— Я не был уверен, что вы этого хотите, — ответил я честно.

— А если бы я хотела?

Я выпустил её руку и обошёл стол, встал за её спиной. Положил ладони на спинку стула, на котором она сидела, и наклонился так близко, что мои губы оказались у самого её виска.

— Если бы вы хотели, — произнёс я тихо, — вы бы дали мне знать. Но вы не даёте. Вы держите меня на расстоянии, хотя и позволяете быть рядом. Я не знаю, как к этому относиться.

Софья не отстранилась. Напротив, чуть подняла голову, словно подставляя висок моему дыханию.

— Я не держу вас на расстоянии. Просто я… Я не знаю, как вести себя с вами. Вы мой муж, но мы чужие друг другу. Всё, что происходит между нами, происходит впервые. И мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что всё это окажется ненастоящим. Что вы видите во мне лишь удобную жену, которая полезна вашему делу. Что однажды вы поймёте, что я не та, кем кажусь, и оттолкнёте меня.

Я выпрямился, обошёл стул и, опустившись перед ней на одно колено, заглянул в её лицо.

— Софья, — начал я, и мой голос прозвучал глуше, чем обычно, — я не знаю, кем вы кажетесь. Но та женщина, которую я вижу перед собой: упрямая, своенравная, колючая, умеющая заваривать чай лучше любого мастера, — эта женщина мне нужна. Не для дела. Вы просто нужны мне.

Она подняла руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были прохладными, и от их прикосновения по моему лицу пробежала дрожь.

— Вы говорите так, словно это ничего не значит, — прошептала она. — А для меня это значит всё.

Я накрыл её ладонь своей и прижал к своей щеке.

— Тогда позвольте мне доказать, что я не просто говорю.

Я поднялся, потянув её за собой. Она встала, и мы оказались стоящими вплотную друг к другу. Мои руки легли на её талию; её ладони — на мою грудь. Я чувствовал, как под тонкой тканью её ночной рубашки бьётся её сердце: быстро, неровно, как пойманная птица.

— Я хочу поцеловать вас, — сказал я, глядя в её глаза. — Но только если вы сами этого хотите.

Софья ответила не словами. Она привстала на цыпочки и коснулась моих губ своими.

Этот поцелуй был совсем не похож на те, что я знал прежде. В нём не было ни страсти, ни жадности, ни расчёта. Он был лёгким, как первое дыхание осени, и в то же время глубоким, как сама ночь за окнами. Её губы были мягкими и тёплыми, и они приоткрылись мне навстречу с той доверчивостью, которая тронула меня сильнее любой страсти. Я обнял её крепче, прижал к себе, но не позволил себе большего. Только поцелуй. Только её дыхание, смешавшееся с моим. Только тишина, в которой всё было сказано без слов.

Когда мы оторвались друг от друга, она не отступила. Осталась стоять, прижавшись лбом к моей груди, и её руки сжимали ткань моей рубашки так, словно она боялась, что я исчезну.

— Я не тороплю вас, — произнёс я, гладя её волосы. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Но знайте: я больше не собираюсь держаться от вас на расстоянии. Я хочу быть с вами. Просто быть рядом.

Она подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения, того самого, которое приходит, когда долго носишь в себе тайну и наконец решаешься её отпустить.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ждёте.

Я поцеловал её в лоб. Нежно, почти благоговейно.

— Я умею ждать, — сказал я. — Особенно когда знаю, чего хочу.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была самой тёплой из всех, что я видел у неё. Потом мы ещё долго сидели вдвоём в библиотеке. Не обнимаясь, а просто рядом, разделяя тишину, лунный свет и странное, новое чувство, которое медленно, но верно прорастало между нами. И когда наконец она поднялась, чтобы уйти, я взял её руку и поднёс к губам.

— Завтра всё будет иначе, — сказал я.

— Завтра, — повторила Софья, и ушла, оставив меня одного в тихой комнате, где всё ещё витал аромат чая и лаванды. Но одиночество это больше не тяготило меня. Потому что я знал: она рядом. Она станет моей. И с каждым днём я убеждался в этом всё больше.

Проснулась я с ощущением, будто всё вокруг слегка изменило свои очертания.

Это было не так, как бывает после долгой болезни, когда привычные предметы кажутся чужими. Наоборот вся комната, в которой я спала уже больше месяца, вдруг наполнилась новым, тёплым светом. Солнце только поднималось над Босфором, и его лучи, проходя сквозь решётчатые ставни, рисовали на ковре причудливые узоры, похожие на кружево. Я лежала, глядя на эти световые арабески, и улыбалась — не кому-то, а просто так, от переполнявшего меня чувства, которому я пока не могла подобрать названия.

Вчерашний вечер всё стоял перед глазами. Библиотека, залитая мягким светом лампы. Голос Эмира, низкий и чуть хриплый, когда он говорил, что не станет больше держаться от меня на расстоянии. Его руки на моей талии. И тот поцелуй: лёгкий, едва уловимый, но перевернувший что-то внутри, что, как мне казалось, давно и прочно стояло на месте.

Я перевернулась на спину и прижала ладони к щекам. Они всё ещё горели, хотя с того поцелуя прошло несколько часов и я успела выспаться. В любом уважающем себя турецком сериале героиня после такого вечера непременно подошла бы к окну, вдохнула утренний воздух и посмотрела бы на море с таким видом, будто весь мир теперь принадлежит ей. Я, признаться, так и сделала: встала, накинула халат, подошла к окну и распахнула ставни. Утренний Босфор был спокоен и светел, по нему уже скользили первые каики, и в прозрачном воздухе далеко-далеко виднелись очертания куполов Айя-Софии. Красота была такая, что дыхание перехватывало.