— Определённо сериальный момент, — пробормотала я себе под нос по-русски. — Только музыки не хватает.

— Барыня? — раздался за спиной сонный голос Дуняши. — Вы что-то сказали?

— Говорю, утро прекрасное.

Дуняша приподнялась на своей кровати в углу комнаты, протёрла глаза и оглядела меня с некоторым подозрением. Она уже привыкла, что по утрам я бываю задумчивой, но сегодня во мне явно было что-то новое, и она это почувствовала.

— Вы сегодня светитесь, — заметила она, подбираясь ко мне с умывальным кувшином. — Прямо как новенькая. Случилось чего?

— Ничего, — ответила я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть улыбку. — Просто я хорошо спала.

— Ну-ну. — Дуняша недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Она вообще умела вовремя замолкать, за что я была ей безмерно благодарна.

За завтраком я впервые за долгое время чувствовала себя неловко под взглядом Эмира. И не потому, что он смотрел на меня как-то особенно. Напротив, он был, как всегда, спокоен и сдержан, а потому, что теперь между нами появилось нечто, чего не было прежде. Тайна, известная только нам двоим. И эта тайна делала каждое слово, каждый жест, каждый случайный взгляд, брошенный в мою сторону, наполненным особым смыслом.

Он сидел во главе стола, просматривая какие-то бумаги, которые Лейла положила перед ним перед завтраком. Гюльназ-ханым о чём-то негромко разговаривала с Айше, и та рассеянно кивала, но её глаза, как я заметила, то и дело останавливались на мне. Айше явно что-то почувствовала. Она вообще была невероятно наблюдательной для своих лет, и я подозревала, что от неё не укрылось ни моё вчерашнее затянувшееся отсутствие в гостиной, ни выражение лица, с которым я вернулась из библиотеки.

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказала она, когда мы с ней поднялись наверх после завтрака. — Обычно ты много говоришь о чае или о своих сериалах. Ой, прости, — она смутилась, — я хотела сказать, о книгах.

Я улыбнулась. За эти недели Айше выучила от меня кое-какие словечки из моего мира, хотя я и старалась не злоупотреблять. Она думала, что «сериал» — это такое французское слово из романов. Пусть думает. Тем меньше будет вопросов.

— Я просто задумалась о вчерашнем дне, — сказала я, когда мы вошли в её комнату. — О том, как всё изменилось. Ещё месяц назад я не могла представить, что буду заниматься чаем по-настоящему, с картами, планами и разговорами с министерскими чиновниками.

— А теперь?

— Теперь мне кажется, что я наконец нашла то, ради чего стоило сюда приехать. — Я помолчала, подбирая слова. — Понимаешь, я всю жизнь чувствовала, что знаю что-то важное, чему не могу найти применения. А здесь… Здесь мои знания нужны. Здесь они могут изменить очень многое.

Айше смотрела на меня с тем выражением, которое я уже успела полюбить: смесь восхищения и лёгкой зависти. Она тоже хотела бы заниматься чем-то важным, но в её мире у женщины было меньше возможностей, чем у меня. Я в который раз подумала, как ей повезло, что у неё есть такой брат, как Эмир, который, пусть и не без внутреннего сопротивления, всё же позволял женщинам рядом с собой быть больше, чем просто украшением.

— Знаешь, — сказала Айше вдруг, понижая голос, — я ведь слышала, как матушка вчера говорила с Лейлой. Она сказала, что ты «необычная». Для матушки это большая похвала. Она никого не хвалит просто так.

— Спасибо, что рассказала. — Я улыбнулась. — Мне важно знать, что она хотя бы не считает меня испорченной.

— О, она считает тебя странной, — хихикнула Айше, — но это не одно и то же. Странная для неё — значит интересная. А интересных людей она уважает.

Мы ещё немного поболтали о предстоящем званом ужине, о новых тканях, которые должны были привезти из Галаты, и о том, что Айше хотела бы научиться заваривать чай так же, как я. Я пообещала ей устроить настоящий урок, как только у нас появятся хорошие образцы листа, и она просияла, точно ребёнок, которому пообещали сладкое.

А потом, уже вернувшись к себе и собираясь с мыслями перед послеобеденной работой над записками, я увидела на своём столе конверт.

Сердце упало ещё до того, как я разглядела печать. Конверт лежал поверх стопки бумаг, аккуратно запечатанный, и на нём не было ни адреса, ни имени отправителя. Только сургучная печать с каким-то незнакомым мне гербом. Я оглянулась на дверь, но Дуняша уже ушла, и в комнате было пусто.

Я взяла конверт, сломала печать и развернула письмо.

«Софья Андреевна. Я прибыл в Константинополь. Я видел вас вчера в Галате, на складе купца Богданова. Вы были прекрасны, как всегда. Но я не мог не заметить, что вы выглядите бледной и усталой. Эти неверные изматывают вас, я знаю. Потерпите ещё немного. Я уже близко. Скоро вы будете свободны. Ваш навеки, С.»

Я перечитала письмо трижды, и с каждым разом буквы расплывались перед глазами всё сильнее. Сергей. Он в Константинополе! Он уже следил за мной вчера. Он видел меня со склада, знает, куда я ходила, знает, что я была с Эмиром. И он подписался «Ваш навеки». Не «Сергей», а просто «С». Будто между нами есть тайна, которую он не хочет раскрывать даже на бумаге.

Я опустилась на стул у письменного стола и заставила себя дышать медленно и глубоко. Паника поднималась откуда-то снизу, из живота, и грозила захлестнуть с головой. Я понимала, что должна рассказать Эмиру. Должна была ещё тогда, после первого письма. Но тогда мне казалось, что это просто слова, порыв, который угаснет. Теперь же всё изменилось. Этот человек здесь. Он следит за мной. И он не намерен отступать.

— Вот тебе и сериал, — прошептала я по-русски. — Но там хоть музыка играла, а тут только сердце колотится, как у испуганной куропатки.

Я сложила письмо и спрятала его в ящик стола, подальше от глаз. Рассказать Эмиру? Да, я знала, что рано или поздно придётся. Но не сегодня. Сегодня у нас было столько хорошего, столько тёплого, и я не хотела разрушать это. Не сейчас. Может быть, завтра. Может быть, после званого вечера. А пока я буду осторожной. Очень осторожной.

Оставшуюся часть дня я провела, занимаясь записями для Мехмеда-эфенди, но мысли мои то и дело возвращались к письму. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку в доме, к каждому шагу в коридоре, и это выматывало. К вечеру я так устала, что, когда Эмир зашёл ко мне после ужина, я едва не подпрыгнула на месте.

— Вы чем-то встревожены? — спросил он, останавливаясь у двери.

— Нет, — солгала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто задумалась.

Он вошёл и сел на стул напротив моего письменного стола. В комнате было темно, только лампа отбрасывала круг тёплого света. Я смотрела на его лицо — уже такое знакомое, со всеми его резкими чертами и мягкой, едва заметной небритостью, и чувствовала, как внутри нарастает желание всё ему рассказать. Но слова застревали в горле.

— Я хотел сказать вам, — начал он негромко, — что завтра мне придётся уехать по делам в Бейкоз. Это на азиатском берегу. Я вернусь послезавтра. Вы останетесь с матерью и Айше. Я распоряжусь, чтобы охрана была усилена.

— Усилена? — Я подняла бровь. — Вы ждёте неприятностей?

— Я всегда жду неприятностей, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Так спокойнее.

— Хорошо, — сказала я, опуская глаза. — Я буду ждать вас.

Он встал, подошёл ко мне и взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми и сухими, и от их прикосновения по мне пробежало знакомое тепло.

— Софья, — произнёс он, заглядывая мне в глаза, — если что-то случится, пока меня не будет, вы сразу пошлёте за мной. Любой человек, любое подозрение… Не важно. Обещайте мне.

— Обещаю, — сказала я, хотя в груди у меня всё сжалось. Он чувствовал. Каким-то непостижимым образом он чувствовал, что что-то не так, но не спрашивал, давая мне возможность сохранить тайну.

Он поцеловал мои пальцы, задержавшись на них чуть дольше, чем следовало, и ушёл. А я осталась сидеть в одиночестве, глядя на дверь, за которой закрылся мой муж, и понимала, что следующий день будет проверкой. Проверкой на честность, на доверие, на способность справиться с прошлым, которое незримо нависало над моим настоящим.