— Вы не можете запретить мне любить её, — сказал он тихо.

— Я не запрещаю вам любить, — ответил я. — Я запрещаю вам приближаться к ней. Это разные вещи. Вы можете любить её издалека, сколько угодно. Но если я увижу вас у своего дома или узнаю, что вы снова пишете ей письма, — я приму меры. И поверьте, эти меры вам не понравятся.

Он молчал. Я видел, как он борется с собой, как в нём сталкиваются гордость и страх. Потом он опустил голову.

— Я не могу вернуться в Россию, — сказал он. — Мне некуда возвращаться. Я потратил все деньги на дорогу сюда. Я продал всё, что у меня было.

— Это ваша проблема, — всё так же спокойно ответил я. — У вас есть выбор: уехать в другую страну, найти работу, начать новую жизнь. Или остаться здесь и сгнить в этом пансионе, питаясь иллюзиями. Решать вам.

Я повернулся к двери. Уже взявшись за ручку, я остановился и обернулся.

— И ещё одно. Если с головы моей жены упадёт хотя бы один волос по вашей вине, я найду вас. Где бы вы ни были. И тогда наш разговор будет совсем другим.

Я вышел, не дожидаясь ответа. Спустился по скрипучей лестнице, кивнул хозяину пансиона и вышел на улицу. Дождь усилился; холодные капли стучали по мостовой, и ветер нёс с Босфора запах водорослей и дыма.

Мои люди ждали у кареты. Я забрался внутрь, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Разговор не принёс мне облегчения. Я ожидал, что Беклемишев окажется обычным безумцем, которого можно запугать и отправить восвояси. Но он оказался сложнее. Он действительно верил в то, что спасает Софью. Он действительно любил её — той любовью, которая не спрашивает, нужна ли она, а просто существует, как болезнь.

И это делало его опасным.

Я думал о том, что делать дальше. Можно было выдворить его из Константинополя через русское посольство, но это заняло бы время, а у меня его не было. Можно было заплатить ему, но это было бы унизительно и для меня, и для него. Можно было просто усилить охрану и ждать, пока он уедет сам. Но я не привык ждать.

Я вспомнил слова Софьи о том, что она не хочет, чтобы я рисковал собой ради неё. И улыбнулся. Она не понимала, что риск — это часть моей жизни. Я рисковал, когда возвращался из Парижа, когда принимал командование полком, когда входил во дворец султана. И теперь я рисковал ради неё. И это был единственный риск, который имел смысл.

Карета остановилась у ворот особняка. Я вышел и, не заходя в дом, подозвал начальника охраны.

— Необходимо усилить посты, — потребовал я. — Ворота, сад, причал. Если появится кто-то подозрительный, докладывайте лично мне.

— Слушаюсь, эмир-паша.

Я вошёл в дом. В холле меня встретила Лейла. Она стояла у лестницы, и по её лицу я сразу понял: она ждала меня.

— Как всё прошло? — спросила она.

— Как я и ожидал. Он не отступит.

— Что ты собираешься делать?

— Пока я буду наблюдать. Я дам ему шанс уехать. Если он им не воспользуется, я найду другой способ.

Лейла кивнула. Потом посмотрела на меня внимательнее.

— Ты устал.

— Есть немного.

— Иди к ней. Она волнуется.

Я поднялся наверх. Дверь в спальню была приоткрыта, и в полосе света я увидел Софью. Она сидела на краю кровати, закутавшись в шаль, и смотрела в окно. Услышав мои шаги, она обернулась.

— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе было столько облегчения, что у меня сжалось сердце.

— Вернулся. — Я подошёл и сел рядом. — Я поговорил с ним.

— И что?

— Он не отступит. — Я взял её руку и сжал. — Но я не позволю ему приблизиться к тебе. Обещаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом прижалась ко мне, и я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело.

— Я так боялась! — прошептала она. — Не за себя. За тебя.

— Я знаю. — Я поцеловал её в макушку. — Но я здесь. И я никуда не уйду.

Мы сидели так долго, пока за окном не стемнело. Дождь стучал по стеклу, и в комнате было тепло и тихо. Я чувствовал, как постепенно успокаивается её дыхание, как расслабляются её плечи под моей рукой. И сам постепенно отпускал напряжение этого дня.

— Расскажи мне, что он говорил, — попросила Софья, не поднимая головы.

— Он говорил, что знает тебя с детства. Что ты была тихой и кроткой. Что тебя выдали замуж против воли. И ещё… — Я помедлил. — Он упоминал какое-то письмо. Будто бы ты писала ему перед отъездом. Говорил, что ты боялась и не хотела ехать.

Она тихо хмыкнула.

— Тихая и кроткая. Это он про меня? И письмо… Я не помню никакого письма. Может быть, оно было, а может, он его придумал. Я не могу проверить.

— Тогда не будем об этом. — Я притянул её ближе. — Прошлое осталось в прошлом. У нас есть настоящее. И будущее, если мы сами его построим.

Она ничего не ответила, но я почувствовал, как её пальцы сжали мою руку. И в этом жесте было больше, чем в любых словах.

Ночью я долго не мог уснуть. Лежал, слушая ровное дыхание Софьи, и думал о том, что завтра нужно будет решить, что делать с Беклемишевым. Он не уедет добровольно, в этом я не сомневался. Значит, придётся помочь ему уехать. С помощью русского посольства, с помощью денег, с помощью угрозы, не важно. Главное, чтобы он исчез из Константинополя и больше никогда не приближался к моей жене.

Я вспомнил его слова о том, что он продал всё, чтобы приехать сюда. Это было одновременно и удивительно, и страшно. Человек, которому нечего терять, опасен. Но человек, который потерял всё ради иллюзии, опасен вдвойне.

Утром я первым делом отправил записку в русское посольство. У меня там был знакомый — советник по торговым делам, человек, который умел решать деликатные вопросы. Я попросил его о встрече. Если Беклемишева можно выдворить из страны официально, это будет самым чистым решением. Если нет, я найду другой способ.

Софья проснулась, когда я уже одевался. Она приподнялась на локте и посмотрела на меня сонными глазами.

— Ты уже уходишь?

— Дела. — Я подошёл и поцеловал её в лоб. — Но я вернусь к обеду. И у меня есть к тебе просьба.

— Какая?

— Не выходи сегодня из дома. И если что-то покажется тебе странным или подозрительным, сразу скажи Лейле или начальнику охраны.

Она кивнула, и в её глазах мелькнула тень тревоги, но она не стала спорить.

— Хорошо. Я буду ждать тебя дома.

— Спасибо. — Я задержался на мгновение, глядя на неё. В утреннем свете, с растрёпанными волосами и сонным лицом, она была такой родной и такой желанной, что мне захотелось остаться. Но я не мог. У меня были дела, которые нельзя было отложить. — Я скоро вернусь.

— Я знаю, — сказала Софья, и улыбнулась.

И эта её улыбка была со мной весь день: вовремя разговора с чиновниками посольства, вовремя когда я читал важные бумаги, вовремя дождя который так и не прекратился. Я думал о ней, о том, как она ждёт меня, и это придавало мне сил. А вечером, когда я вернулся домой и увидел её в библиотеке — она сидела над картами, увлечённая работой, я понял, что всё, что я делаю, имеет смысл.

Ведь только ради этого мгновения — видеть её, знать, что она в безопасности, что она рядом, стоило бороться. Всё остальное было неважно…

Утро началось с дождя.

Я лежала в постели, слушая, как капли стучат по карнизу, и вспоминала вчерашний вечер. Руки Эмира, его голос, его слова о том, что он никуда не уйдёт. Всё это было со мной, как тёплый след, оставленный на коже. Я прижала ладонь к груди, словно пытаясь удержать это чувство внутри, и улыбнулась в потолок.

Эмир уже ушёл. Его сторона кровати остыла, но подушка ещё хранила запах его волос: дерево, кожа и что-то ещё, что-что неуловимое, принадлежащее лично ему. Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в эту подушку, как девчонка, влюблённая впервые в жизни. Впрочем, так оно и было. Впервые в жизни я любила по-настоящему.

В дверь постучали. Вошла Дуняша с подносом, на котором стоял чайник и чашка. За ней, к моему удивлению, следовала Лейла.