Она встала и вышла. Я осталась сидеть в библиотеке, глядя на карты, разложенные на столе. Внутри было странное чувство: смесь страха и решимости. Я больше не хотела быть жертвой. Не хотела ждать, пока другие решают мою судьбу. Я хотела действовать.

Ближе к обеду вернулся Эмир. Он выглядел уставшим, но в глазах была та самая сосредоточенность, которая появлялась, когда он находил решение.

— Как всё прошло? — спросила я, встречая его в холле.

— Советник согласился помочь. Он поговорит с кем нужно. Если Беклемишев действительно связался с Пападопулосом, у нас будут доказательства. А с доказательствами мы сможем его выдворить.

— Это хорошие новости.

— Да. — Он помолчал. — Но есть и плохие. Советник сказал, что Беклемишев уже подал жалобу. Официальную. Он обвиняет меня в том, что я женился на тебе против твоей воли и удерживаю тебя силой.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Что?!

— Не волнуйся. Советник считает, что жалоба не имеет оснований. Но она может создать проблемы. Если она дойдёт до султана, мне придётся оправдываться. А это займёт время.

Я молчала. Вот оно. То, чего я боялась больше всего. Сергей не просто пытался вернуть меня, он пытался разрушить жизнь Эмира. И это было хуже всего.

— Что мы будем делать?

— Я займусь этим. — Эмир подошёл ко мне и взял мои руки. — Я не позволю ему разрушить нашу жизнь. Обещаю.

Я посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он защищал меня. Снова. И я знала, что он будет защищать до конца. Но я также знала, что не могу позволить ему делать это в одиночку.

— Я хочу помочь, — сказала я.

— Софья...

— Нет, послушай. — Я сжала его пальцы. — Это моя проблема. Он пишет мне. Он следит за мной. Он использует моё прошлое против нас. Я не хочу сидеть в стороне и ждать, пока ты всё решишь. Я хочу участвовать.

Эмир смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Ты не будешь действовать в одиночку. Если ты что-то узнаешь, если что-то решишь, ты скажешь мне. Мы будем делать это вместе. Или не будем делать вообще.

Я кивнула.

— Обещаю.

Он притянул меня к себе и обнял. Я прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. И в этом объятии было всё, что мне было нужно. Поддержка. Понимание. Любовь.

Вечером мы ужинали вдвоём. Гюльназ-ханым уехала к родственнице, Айше гостила у подруги, и дом словно затих, оставшись в нашем распоряжении. Мы сидели в малой столовой, при свечах, и говорили о том, что будет дальше. Эмир рассказывал о своих планах: о переговорах с посольством, о наблюдении за пансионом, о возможных путях выдворения Беклемишева. Я слушала и задавала вопросы. И постепенно напряжение последних дней начало отпускать.

— Знаешь, — сказала я, когда мы перешли в библиотеку и уселись у камина с чашками чая, — я никогда не думала, что моя жизнь станет такой. В России я была тихой девушкой, которая любила книги и музыку. А здесь я стала... Кем-то другим.

— И кем же?

— Не знаю. Сильной, наверное. Той, что не боится смотреть в глаза опасности. Такой, которая хочет бороться.

Эмир улыбнулся.

— Ты всегда была такой. Просто раньше не знала об этом.

— Может быть. — Я сделала глоток чая. — А ты? Ты изменился с тех пор, как мы поженились?

Он задумался.

— Да. Раньше я жил одним днём. Служба, дела, обязанности. Я не думал о будущем. А теперь...-Он помолчал. — Теперь я думаю о том, что будет через год, через пять лет. И хочу, чтобы в этом будущем была ты.

Я посмотрела на него и почувствовала, как в груди разливается тепло.

— Я тоже, — сказала я. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Долго. Очень долго.

Он поставил чашку и подошёл ко мне. Опустился на колени перед моим креслом, так, как делал уже не раз. Взял мои руки в свои и посмотрел на меня снизу вверх.

— Тогда давай пообещаем друг другу, — сказал он. — Что бы ни случилось, мы будем вместе. Что бы ни делали наши враги, мы не отступим. И что бы ни ждало нас впереди, мы встретим это вместе.

Я смотрела в его серо-голубые глаза, с чёрным ободком, и видела в них всё, что мне было нужно. Любовь. Веру. Надежду.

— Обещаю, — сказала я.

Он поднялся и поцеловал меня. Долго, нежно, как будто в этом поцелуе было всё, что он хотел сказать. Я ответила, чувствуя, как время останавливается. И в этот момент я поняла: что бы ни случилось дальше, у меня есть то, что нельзя отнять. Любовь. И человек, который её разделяет.

Потом мы сидели у камина, пили чай и говорили о пустяках. О том, какие розы можно посадить в саду весной. О том, стоит ли завести собаку. О том, что Айше, кажется, влюбилась в молодого секретаря французского посольства и теперь вздыхает над своими романами с удвоенным усердием. Эмир смеялся, слушая мои предположения, и его смех был тёплым и искренним. Я смотрела на него и думала, что счастье это не что-то грандиозное. Это просто быть рядом с ним. Слышать его голос. Чувствовать его тепло. Знать, что завтра мы снова проснёмся вместе.

Когда свечи догорели и в комнате стало совсем темно, мы поднялись наверх. И ночью, лежа в его объятиях, я думала о том, что где-то там, за стенами нашего дома, нас ждут враги и опасности. Но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. И я знала: пока мы вместе, мы справимся. Со всем.

Утром я отправился в пансион, не дожидаясь ответа от советника.

Я не привык ждать, когда что-то можно было решить самому. Беклемишев был слабым звеном. Если он действительно связался с Пападопулосом, у меня был шанс использовать это. Но для начала нужно было понять, что он собой представляет. Безумца? Предателя? Или просто запутавшегося человека, которого использовали в тёмную?

Карета катилась по мокрым улицам Галаты, и я смотрел в окно, на прохожих, на лавки, на вывески. Утро было серым, но дождь прекратился, и в воздухе пахло сыростью и дымом. Я думал о Софье. О том, как она вчера смотрела на меня, когда я рассказывал ей о Беклемишеве. В её глазах была не только тревога, но и что-то другое — твёрдость, которая появлялась у неё в моменты опасности. Она не боялась. Она готовилась бороться. И это делало её ещё более красивой в моих глазах.

Я оставил карету за квартал до пансиона и дальше пошёл пешком. Со мной были двое моих людей, но не для охраны, а для того, чтобы при необходимости подтвердить, что я не превысил полномочий. Я не собирался устраивать самосуд. Я собирался поговорить.

Хозяин пансиона, маленький суетливый грек с крючковатым носом, встретил меня у входа и, увидев, заметно побледнел. В прошлый раз я был здесь как враг. Сегодня я пришёл имея совершенно другие цели.

— Господин Беклемишев на месте? — спросил я ровно.

Грек закивал и проводил меня до лестницы. Я поднялся на второй этаж, стараясь не обращать внимания на скрип половиц и запах застоявшегося воздуха. В этом квартале селились те, у кого не было денег на приличные гостиницы. И Беклемишев был одним из них.

Я постучал.

Ответа не последовало. Я постучал снова. Наконец замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.

Беклемишев выглядел хуже, чем в прошлый раз. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Увидев меня, он не удивился. Только отступил в сторону, пропуская внутрь.

— Вы пришли, — сказал он, и это был не вопрос.

— Пришёл. — Я вошёл в комнату. — И хочу услышать всё. С самого начала.

Он закрыл дверь и, прихрамывая, отошёл к окну. Некоторое время молчал, глядя на улицу, затем заговорил: тихо, сбивчиво, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Пападопулос пришёл ко мне три недели назад. Я не знал его. Он представился как торговец. Сказал, что у него есть дело. Предложил деньги. Много. За то, чтобы я подал жалобу на вас. Сказал, что это поможет мне вернуть Софью Андреевну.

— И что вы ответили?