Я медленно выдохнула. Значит, всё-таки не любовница. В сериалах, думала я, такая героиня сейчас испытала бы облегчение и, возможно, даже всплакнула бы от радости. Но я не испытывала облегчения, только странное, смешанное чувство любопытства и тревоги. Если Лейла не любовница, то кто? И почему Эмир так тщательно оберегает её тайну?

— Я никогда не позволяла себе оскорблять Лейлу-ханым, — сказала я. — Ни словом, ни взглядом. Я не знаю её истории, но я вижу, что она предана вашему дому и вашему сыну. Для меня этого пока достаточно.

— Пока? — Гюльназ-ханым подняла бровь.

— Пока я не узнаю больше, — честно ответила я. — Я не люблю недоговорённостей. Но я понимаю, что не всё можно рассказать сразу.

Гюльназ-ханым медленно кивнула, словно соглашаясь с чем-то, что она давно знала сама.

— Ты необычная женщина, Софья, — сказала она, впервые назвав меня по имени. — Может быть, мой сын не так уж ошибся.

Я хотела ответить, что он вообще не выбирал меня, но вовремя прикусила язык. Гюльназ-ханым явно настроилась на мирный лад, и портить этот момент было бы глупо.

— Спасибо, — сказала я просто.

— А теперь иди. — Она махнула рукой. — У меня ещё много дел. Айше хотела тебя видеть, кажется, она опять что-то затеяла с платьями. И будь добра, скажи кухарке, что чай сегодня был почти хорош. Ей будет приятно.

Я поднялась, поклонилась и вышла. В коридоре меня уже поджидала Айше. Она стояла у окна, делая вид, что разглядывает сад, но её глаза горели от любопытства.

— Что тебе сказала матушка? — спросила она шёпотом, едва я закрыла дверь. — Она была строга? Ты не расстроилась?

— Нет, — ответила я с лёгкой улыбкой. — Кажется, я прошла ещё одно испытание.

Айше прыснула в ладошку.

— У нас тут всё испытание. Ты ещё не пробовала выходить с матушкой на базар. Вот где настоящая война!

Мы вместе поднялись на второй этаж, и по дороге Айше принялась рассказывать о последних новостях: оказывается, в следующую пятницу в доме ожидался званый ужин для французского посла, и Гюльназ-ханым уже разослала приглашения, и нужно было срочно придумывать меню и украшения для столовой. Я слушала её щебет вполуха, а сама думала о том, что разговор со свекровью, кажется, сдвинул что-то важное. Меня приняли, не как родную, но как свою. И это означало, что я могу начинать думать не только о выживании, но и о чём-то большем.

С этой мыслью я и вошла в свою комнату, где меня уже ждала Дуняша с очередным подносом чая и выражением лица, которое предвещало новости.

— Княжна, — сказала она, понизив голос и плотно прикрыв дверь, — там это... Письмо вам. Из России. И печать на нём не дядюшкина, а чья-то другая. Я не стала никому говорить.

Я взяла конверт. Тяжёлая бумага, сургучная печать с каким-то гербом, не Вяземских, но смутно знакомым. Почерк, которым был написан адрес, был мужским, размашистым и решительным.

Сердце у меня упало куда-то вниз ещё до того, как я сломала печать и развернула письмо.

«Софья Андреевна, — прочитала я, и первые же строки заставили меня замереть на месте. — Не знаю, помните ли вы меня после всех этих месяцев и после вашей болезни, но я не могу молчать. Ваш отъезд в Константинополь стал для меня ударом, от которого я не могу оправиться. Я помню каждое наше слово, каждый танец, каждый взгляд. Вы были моей надеждой, моей звездой, моей единственной мечтой. Я не верю, что вы добровольно согласились стать женой турка. Если вас принудили, если вы страдаете в чужой стране, дайте мне знак, и я приеду за вами. Я вырву вас из рук неверных, даже если мне придётся для этого пересечь полмира. Ждите меня. Я найду способ. Ваш навеки, Сергей».

Я перечитала письмо дважды, и с каждым прочтением мне становилось всё более не по себе. Сергей. Тот самый Сергей из дневника настоящей Софьи, с которым она танцевала на балу и у которого сердце билось «ужасно». Я-то думала, что это мимолётное юношеское увлечение, которое давно забыто. А оно, оказывается, не забыто. Оказывается, где-то в России живёт человек, который считает меня своей несостоявшейся невестой и собирается мчаться в Константинополь, чтобы «вырвать» меня из рук османского паши.

— Господи, — прошептала я по-русски, складывая письмо. — Только этого не хватало.

— Что там, княжна? — Дуняша приблизилась с тревогой в глазах. — Беда какая?

— Пока нет, — сказала я. — Но может случиться. Спрячь письмо. И никому ни слова.

Я встала и подошла к окну. За стёклами, сквозь решётку мушарабий, виднелась серая гладь Босфора, по которой скользили каики и фелюги. Где-то там, за проливом, лежала Россия. И оттуда к нам двигалась беда, о которой я даже не подозревала.

Я вспомнила «Черную любовь». Там тоже был человек, который не мог отпустить героиню. Эмир Козджуоглу, одержимый Нихан, годами держал её подле себя, плёл интриги, рушил её жизнь, и в конце концов погубил их всех. Неужели и у меня будет свой Эмир Козджуоглу? Только не с османской, а с русской стороны?

Я сжала кулаки и заставила себя выдохнуть. Рано паниковать. Письмо это только слова. Возможно, Сергей никогда не решится приехать. Возможно, это просто порыв, который угаснет, не найдя ответа. Но если он действительно явится в Константинополь, я должна быть готова. Я должна предупредить Эмира, не сейчас, а когда пойму, насколько реальна угроза. И должна сделать всё, чтобы этот человек не разрушил то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивала в этом доме.

Я повернулась к Дуняше.

— Если придут ещё письма от этого человека, сразу неси мне. И если кто-то будет спрашивать обо мне, о моём прошлом, о моих знакомых в России, ничего не рассказывай. Поняла?

— Поняла, княжна. — Дуняша мелко перекрестилась. — Вот ведь напасть-то...

Я снова отвернулась к окну. Босфор катил свои серые воды, и где-то вдалеке, у причала Галаты, разгружался очередной пароход. Возможно, на его борту уже стоял человек с тяжёлым сердцем и решимостью, способной разрушить всё.

Но пока он ещё не здесь. Пока у меня есть время.

И я намерена была использовать это время с толком.

Я возвращался домой позже обычного.

Солнце уже опустилось за купола мечетей на том берегу Золотого Рога, и вода в проливе из синей сделалась свинцовой, а потом и вовсе чёрной, если не считать дрожащих дорожек света от редких фонарей на пристанях. Карету потряхивало на булыжной мостовой Галаты, и я рассеянно смотрел в окно, не замечая ни прохожих, ни вывесок, ни огней в окнах домов. Мои мысли всё ещё были заняты разговором, который состоялся сегодня во дворце.

Великий визирь собрал узкий круг советников, всего пять человек, не считая самого султана, и сообщил новость, которая мгновенно изменила расстановку сил при дворе. Английский посол официально уведомил Порту о том, что Британская Ост-Индская компания намерена расширить свои чайные операции на черноморском направлении и рассматривает возможность выкупа земель в восточных провинциях империи. На первый взгляд это звучало невинно. Ну что такого, англичане хотят выращивать чай, пусть выращивают, но в действительности дело обстояло куда серьёзнее. Речь шла не просто о чае, а о контроле над торговыми путями. Если англичане получат доступ к землям в окрестностях Трабзона и Ризе, они смогут не только выращивать чай, но и контролировать порты, через которые шёл весь товарооборот с Персией и Кавказом. А это уже была угроза прямая и неприкрытая.

— Мы должны опередить их, — сказал султан Абдул-Меджид, обращаясь ко мне лично. — Твоя жена русская. У неё должны быть связи среди русских купцов. Возможно, она знает кого-то, кто мог бы помочь нам организовать собственное чайное производство на востоке. Поговори с ней, Эмир-паша. Это важно.

Я поклонился и ответил, что непременно поговорю. Но по дороге домой эта мысль не давала мне покоя. Султан, сам того не зная, подталкивал меня к тому, о чём я уже начал догадываться сам. Моя жена действительно что-то знала о чае. Что-то очень, очень глубокое. И если её знания могли помочь империи, мой долг был использовать их. Но я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я использую её саму. Она и без того достаточно перенесла за последние недели, пусть даже она никогда не жаловалась вслух.