Карета остановилась у ворот особняка, и я вышел под мелкий, моросящий дождь, который начался где-то около часа назад и теперь превратил садовые дорожки в скользкие глинистые тропы. В доме было тихо. Окна горели мягким жёлтым светом, и только в одном из них, на втором этаже, свет был ярче остальных. Я узнал это окно. Оно принадлежало комнате, которую занимала моя жена.

Я снял мокрый плащ в прихожей и прошёл в гостиную, где обычно собирались домочадцы перед ужином. Мать сидела на своём обычном месте у камина и перебирала какие-то бумаги, счета или письма, я не разглядел. Она подняла голову, когда я вошёл, и окинула меня тем оценивающим взглядом, который всегда означал, что она видит мою усталость, но не станет говорить о ней вслух, пока я сам не заговорю.

— Ты сегодня поздно, — сказала она по-турецки.

— Дела во дворце, — ответил я, опускаясь на диван напротив. — Султан собирал совет.

— Я слышала. Айше уже час назад прибегала сказать, что в городе говорят о чём-то важном. Какие-то англичане, какой-то чай. — Она поморщилась, словно слово «чай» всё ещё было ей неприятно после того разговора в день приезда Софьи. — Я не стала её расспрашивать. Решила, что ты сам расскажешь, если сочтёшь нужным.

— Расскажу, — пообещал я. — Но сначала я хочу увидеть жену. Она у себя?

Гюльназ-ханым на мгновение задержала на мне взгляд, и в её глазах промелькнуло то самое выражение, которое я так хорошо знал: смесь любопытства и осторожного одобрения.

— У себя, — сказала она. — Она сегодня много занималась с Айше, а потом у неё был долгий разговор со мной. Она держится молодцом, твоя княжна. Я начинаю понимать, почему русские так дорожили ею.

Я ничего не ответил, только кивнул и вышел из гостиной. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я думал о том, что слова матери были неожиданными. Она редко хвалила кого-либо, а тем более женщину, которую видела всего месяц. Что такого Софья сказала или сделала, чтобы заслужить такое?

Дверь в комнату жены была приоткрыта, и я услышал её голос, доносившийся изнутри. Она говорила по-русски со своей горничной, быстро, вполголоса, словно обсуждала что-то, что не предназначалось для посторонних ушей. Я не понимал по-русски почти ничего, но интонация мне показалась чуть более оживлённой, чем обычно, не встревоженной, но какой-то очень сосредоточенной.

Я постучал.

Голос за дверью мгновенно смолк. Потом послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Софья. Она была всё в том же зелёном антери, которое я заметил на ней утром, но волосы её были чуть растрёпаны, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости. Она словно только что размышляла о чём-то важном и ещё не успела переключиться с этих мыслей на моё появление.

— Эмир, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно, но в нём слышалась усталость. — Вы вернулись раньше, чем я ожидала. Я думала, вы будете во дворце до ночи.

— Я тоже так думал, — ответил я, входя в комнату. Горничная Дуняша, стоявшая у окна, поклонилась и быстро выскользнула в коридор, притворив за собой дверь. Я проводил её взглядом и снова повернулся к жене. — Но султан отпустил меня раньше. Вы выглядите утомлённой. Матушка сказала, что у вас был долгий разговор.

Софья кивнула и отошла к окну, где остановилась, глядя на тёмную воду Босфора, по которой барабанил дождь.

— Да, мы говорили довольно долго. О доме, о моих обязанностях… — Она помедлила, подбирая слова. — И о Лейле-ханым. Ваша матушка сочла нужным объяснить мне то, о чём я не спрашивала, но что, вероятно, должна знать.

Я внутренне напрягся.

— И что же она вам сказала?

— Что Лейла-ханым не является вашей любовницей. Что она живёт в этом доме, потому что вы спасли ей жизнь, и что она служит вам верой и правдой. — Софья повернулась ко мне, и её глаза встретились с моими. — Я не требовала этих объяснений. Но я благодарна вашей матушке за прямоту. Это избавляет меня от необходимости строить догадки.

Я молчал, не зная, что ответить. Моя мать, всегда на шаг впереди меня, взяла и разрубила этот узел сама, не дожидаясь, пока я наберусь решимости. И, судя по тону Софьи, она восприняла это спокойно и с достоинством. В который раз я подивился этой женщине: любая другая на её месте либо закатила бы сцену ревности, либо замкнулась в обиде. Она же просто приняла информацию к сведению и пошла дальше.

— Я должен был сам рассказать вам, — произнёс я наконец. — Но я не знал, как.

— Я понимаю. — Она слегка улыбнулась. — Некоторые вещи трудно объяснить даже себе самому, не то что другому. Но ваша матушка сделала это за вас, и теперь я знаю достаточно, чтобы не мучиться неизвестностью. Остальное может подождать.

Я почувствовал, как что-то отпускает внутри. Какое-то напряжение, которое я носил в себе с самого дня её приезда. Она не требовала полной правды, не устраивала допросов, не давила. Она умела ждать. И это качество, редкое в женщинах и ещё более редкое в людях вообще, вызывало у меня глубокое, почти невольное уважение.

— Я пришёл к вам не только из-за этого, — сказал я, отходя от двери и садясь на стул у письменного стола. Она осталась стоять у подоконника, но повернулась ко мне, готовая слушать. — Сегодня во дворце был разговор, который касается вас напрямую.

— Меня? — Она подняла бровь. — Каким образом?

— Самым прямым. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Султан Абдул-Меджид весьма заинтересован в развитии чайного производства на восточных землях империи. В окрестностях Трабзона и Ризе есть земли, которые, по мнению некоторых советников, могут подойти для чайных плантаций. Но у нас нет знаний. Никто в империи не знает, как выращивать чай в больших масштабах. Англичане тем временем готовятся выкупить лучшие участки и начать собственное производство. Если это случится, они получат контроль над торговыми путями, которые имеют стратегическое значение. Султан этого допустить не может.

Софья слушала меня с тем самым выражением лица, которое я уже видел однажды, в день её приезда, когда она попробовала наш чай и поставила стаканчик обратно на поднос. Это было выражение профессионала, который слышит что-то важное и ещё не решил, как на это реагировать.

— Султан хочет, чтобы я помогла, — уверенно произнесла она. И это был не вопрос.

— Он сказал: «Твоя жена — русская. У неё должны быть связи. Возможно, она знает кого-то, кто мог бы помочь». Он не знает о ваших… Особых познаниях в чае. Но я знаю. И я хочу спросить вас напрямую: Сможете ли вы помочь? Не как жена паши, не как русская княжна, а как человек, который понимает чай лучше, чем кто-либо из тех, кого я встречал?

Софья смотрела на меня долго, очень долго. За окном шумел дождь, и где-то внизу, в кухне, гремели посудой — слуги готовили ужин. Я ждал, не торопя её, потому что понимал: сейчас она принимает решение, которое изменит её жизнь так же сильно, как изменило её прибытие в Константинополь.

— Я могу помочь, — сказала она наконец. — Но у меня есть условия.

Я чуть не рассмеялся. Женщина, которую мне навязали как политический трофей, ставила условия османскому паше, действующему от имени султана. Это было настолько в её духе, что я не сдержал короткой усмешки.

— Я вас слушаю.

— Первое. Я не хочу, чтобы мои знания использовались против России или в ущерб русским купцам. Я понимаю, что политика есть политика, и не вмешиваюсь в неё. Но есть вещи, которые я не могу и не хочу делать. Чай не должен становиться оружием. Это мой принцип.

Я кивнул.

— Второе. Если я начну работать над этим, я хочу иметь возможность распоряжаться частью выделенных средств и принимать самостоятельные решения. Я не смогу спрашивать разрешения на каждую мелочь. На закупку саженцев, на наём работников, на обустройство плантаций. Если вы хотите, чтобы дело двигалось, доверьте мне хотя бы часть управления.

— С этим придётся сложнее, — признал я. — Вы женщина, и в империи не принято, чтобы женщины вели дела такого масштаба. Но я постараюсь устроить это через доверенных людей. Продолжайте.