Ночью я долго не могла уснуть. Ветер за окном гудел, раскачивая кипарисы, и в этом вое мне слышались то далёкие голоса, то шаги на лестнице. Я лежала, глядя в потолок, и мысленно прокручивала в голове сцены из турецких сериалов, где героини в одиночку справлялись с преследователями. Но там всё было проще: сценарий прописан, финал известен, и даже если героиня плачет, зритель знает, что ей на помощь идёт герой. А здесь сценарий писала я сама, и чем закончится эта сцена, не знал никто.

Одно я знала точно: если Сергей осмелится подойти слишком близко, я не стану молчать. Я не дам ему разрушить то, что только начало зарождаться между мной и Эмиром. Я не позволю прошлому настоящей Софьи погубить моё настоящее.

С этой мыслью я наконец уснула. Тревожным, рваным сном, в котором я бежала по ночному Константинополю, а за мной следовала тень, и где-то впереди, над Босфором, поднимался рассвет.

Я вернулся в Константинополь поздним утром, когда солнце стояло уже высоко, а Босфор из утреннего серебра превратился в яркую, слепящую синеву.

Переправа из Бейкоза отняла больше времени, чем я рассчитывал: капитан каика, старый грек с лицом, изрезанным морскими ветрами, отказывался выходить в пролив, пока не уляжется утреннее волнение, и я, потратив на уговоры около получаса, в конце концов просто сел на палубе и стал ждать. Ожидание было утомительным, но я не злился. За годы службы я научился ценить вынужденные паузы: в них было больше смысла, чем в иной суете.

Из Бейкоза я возвращался с новостями, которые не могли не тревожить. Мой доверенный человек, старый осведомитель из портовых чиновников, передал мне сведения о том, что в районе Галаты в последние дни видели иностранца, который расспрашивал о русских женщинах, прибывших в Константинополь за последние два месяца. Описания его внешности были скудными и противоречивыми: одни говорили, что он высок и светловолос, другие, что среднего роста и тёмный. Сходились только в одном: он говорил по-русски с московским выговором и искал встречи с кем-то из «семейства паши». Мои люди не сумели его задержать, он исчез так же внезапно, как появился, словно знал, что за ним наблюдают.

Я не стал посвящать в эти подробности никого из домочадцев. Не хотел поднимать тревогу раньше времени. Но, подъезжая к особняку и глядя на знакомые кованые ворота, я понимал: за моим домом следят. За моей женой следят. И это меня не устраивало.

Внутри дом встретил меня тишиной, нарушаемой лишь далёким плеском фонтана в холле. Слуги поприветствовали меня поклонами, но я, коротко кивнув, сразу поднялся наверх. Мне нужно было переодеться с дороги. Нужно было собраться с мыслями. И ещё, я вдруг поймал себя на том, что тороплюсь, как юнец, который не видел возлюбленную несколько дней, хотя прошло-то всего два.

Смешно. Забавно было бы услышать такое обо мне несколько месяцев назад. Эмир-паша, османский генерал и дипломат, торопится домой, потому что соскучился по женщине. Я сам себе удивлялся. Но ничего не мог с этим поделать.

Я принял ванну, сменил дорожный сюртук на лёгкую домашнюю рубашку, застёгнутую у ворота, но без шейного платка, и спустился в гостиную. Там, за столом у окна, сидела Софья.

Она не сразу заметила меня. Её голова была склонена над какими-то бумагами, лоб прорезала тонкая морщинка сосредоточенности, а перо в её руке бегало по листу с быстрым, деловитым скрипом. Рядом с ней стоял поднос с остывшим чаем. Видимо, была так увлечена, что забыла о нём. Солнце, падавшее сквозь ставни, золотило её волосы, убранные в простую причёску, и очерчивало мягким светом линию её щеки.

Я остановился в дверях, не смея нарушить этот момент. Наблюдал, как она работает, как покусывает кончик пера, когда подбирает слово, как рассеянно убирает за ухо выбившуюся прядь. И всё, что тревожило меня в дороге, вдруг отступило, сделалось далёким и неважным. Осталась только она.

— Если вы будете так стоять и смотреть, я начну смущаться, — произнесла Софья, не поднимая головы. — И тогда в записке появится ошибка, а виноваты будете вы.

Я усмехнулся и вошёл.

— Как вы узнали, что я здесь?

— У вас тяжёлый шаг. И ещё от вас пахнет морем. — Она наконец подняла глаза, и в них мелькнула улыбка. — Добро пожаловать домой, Эмир.

— Добро пожаловать домой, — повторил я, опускаясь в кресло напротив. — Вы даже не представляете, как хорошо это звучит.

Она отложила перо и потянулась за чашкой остывшего чая. Поморщилась, сделала глоток и поставила обратно.

— Холодный, — заметила Софья. — Надо было заварить свежий.

— Я распоряжусь, чтобы принесли.

— Не стоит, я сама. — Она встала и подошла к маленькому чайному столику в углу гостиной, где слуги обычно оставляли всё необходимое для заваривания. Я наблюдал, как она разжигает спиртовку, как ставит на неё чайник с водой, как выбирает жестянку с заваркой, принюхиваясь к листу. В этих простых, уверенных движениях было что-то невероятно притягательное. Мне хотелось смотреть на неё бесконечно.

— Как прошла поездка? — спросила Софья, не оборачиваясь.

— Как обычно. Бумаги, разговоры, пустые обещания чиновников. — Я откинулся на спинку кресла. — Но было и кое-что интересное. Англичане, судя по всему, готовятся к ответному ходу. Они уже начали скупать земли через подставных лиц, и не только в Ризе, но и в окрестностях Самсуна. Если так пойдёт и дальше, через месяц у них будет достаточно участков, чтобы вытеснить нас с рынка.

Софья обернулась и посмотрела на меня с тем внимательным выражением, которое появлялось у неё, когда речь заходила о деле.

— И что мы можем сделать?

— Для начала, перевести наши переговоры в более официальное русло. Чем быстрее султан подпишет указ о передаче земель под чайные плантации, тем труднее будет англичанам оспорить наши права. Я уже подготовил проект документа. Мехмед-эфенди обещал передать его великому визирю к концу недели.

— Это хорошие новости. — Она отвернулась к чайнику, который уже начал шуметь. — Но не слишком ли быстро мы действуем? Если англичане узнают о проекте, они могут попытаться помешать.

— Пусть попытаются. — пожал я плечами. — Я не привык отступать.

Софья ничего не ответила, но я видел, что мои слова не до конца её успокоили. Она продолжала колдовать над чаем, и через несколько минут комната наполнилась знакомым, терпким ароматом. Она налила две чашки, подала одну мне и села обратно, обхватив свою чашку ладонями.

— Расскажите мне о Бейкозе, — попросила Софья. — Какое там побережье? Я видела его только с воды, и то издалека.

— Побережье как побережье, — коротко ответил я. — Кипарисы, рыбацкие деревни, пара каменных пристаней. В это время года там особенно тихо. Туманы по утрам, запах водорослей. Я проезжал мимо нескольких заброшенных участков, которые, будь я на вашем месте, наверняка присмотрел бы под посадки.

Софья улыбнулась, не мне, а скорее своим мыслям.

— Звучит так, словно вы начали думать о чае не только как о государственном деле.

— Может быть. — Я сделал глоток. Чай был свежим, с лёгкой медовой ноткой, совсем не похожим на то пойло, которое подавали в этом доме до её появления. — Это вы виноваты. Вы заразили меня своим энтузиазмом.

— Разве это плохо?

— Не знаю. — Я посмотрел на неё поверх края чашки. — Но это определённо делает мою жизнь интереснее.

Мы замолчали. За окном уже начинало смеркаться, и в гостиной постепенно сгущались тени. Где-то вдалеке, в кухне, гремели посудой, и до меня доносился приглушённый смех служанок. Всё было до странности мирно и правильно, словно этот дом наконец стал тем, чем должен был быть: не просто резиденцией, а настоящим жилищем.

— Я думал о вас, — произнёс я вдруг. — Всю дорогу.

Софья подняла глаза, и я увидел, как в них отразился свет лампы.

— Я тоже думала о вас, — ответила она тихо. — И ещё… — Софья запнулась, словно решая, стоит ли продолжать. — Мне было страшно без вас. Не знаю почему. Просто как-то… Непривычно.