Когда я закончила, он долго молчал. Потом отставил чашку и сказал:

— Вы говорите о чае так, как я говорю о войне. С той же страстью, с тем же пониманием. И я не знаю, что меня больше восхищает: то, что вы знаете, или то, что вы не боитесь об этом говорить.

— А почему я должна бояться? — спросила я.

— Потому что в этом городе, да и в любом другом, женщина, знающая больше мужчин, вызывает либо восхищение, либо зависть. И второе опаснее первого.

— А вы? Вы мне завидуете?

Он улыбнулся, на этот раз по-настоящему, широко.

— Я восхищаюсь вами. И, может быть, немного боюсь. Но не вас. Того, что вы можете однажды понять, что я вам не ровня.

— Эмир, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Вы не можете быть мне неровней. Вы просто… Другой. Но это не значит что вы «хуже».

Он встал, подошёл ко мне и опустился на колени у моего кресла, заглядывая в глаза. Это было так неожиданно, так не похоже на сдержанного османского пашу, что я замерла.

— Я хочу, чтобы вы знали, — произнёс он тихо. — С тех пор как вы появились в моём доме, я перестал быть одиноким. Я не говорю о том, что рядом не было людей. Их было много. Но вы первая, с кем я не одинок. И я не хочу это потерять.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Он закрыл глаза и прижался к моей ладони, как большой усталый зверь.

— Не потеряете, — с нежность в голосе произнесла я. — Пока я здесь, вы не один.

Эмир открыл глаза и посмотрел на меня так, что у меня сердце перевернулось.

— Тогда оставайтесь, — прошептал он. — Как можно дольше. А лучше навсегда.

Я не ответила. Не могла. Но мои пальцы скользнули в его волосы, и он снова закрыл глаза, и мы просидели так долго, пока огонь в камине не начал угасать, а за окнами не сделалось совсем темно.

А ночью, лёжа в своей постели, я поняла, что больше не боюсь ни Сергея, ни его писем, ни его угроз. У меня есть защита. И защита — это человек с серо-голубыми глазами и тёмно-каштановыми волосами, который сегодня стоял передо мной на коленях и просил остаться навсегда.

В любом сериале это был бы момент, после которого начинается финальная часть. Но наша история только начиналась. И я чувствовала, что впереди ещё много всего: и хорошего, и страшного.

Но теперь я хотя бы знала, что не одна.

Три дня прошли в напряжённом ожидании.

Я отправил своих людей в Галату, в порт, в русское посольство — везде, где мог объявиться человек, называющий себя Сергеем Беклемишевым. Мои осведомители получили подробные указания: искать мужчину с хромотой, светлыми волосами и северным выговором, расспрашивающего о русской княжне, вышедшей замуж за османского пашу. Я не жалел ни денег, ни связей. Мне нужно было найти его прежде, чем он предпримет следующий шаг.

Но пока поиски не давали результатов. Это тревожило меня больше, чем я готов был признать.

Сегодня, однако, был день, когда я не мог позволить себе думать только о Сергее. Сегодня Мехмед-эфенди должен был привезти окончательные данные о землях в Ризе, и я хотел обсудить их с Софьей до его приезда. Я нашёл её в библиотеке, где она уже разложила на большом столе карты и свои записи. Услышав мои шаги, она подняла голову и улыбнулась. Открыто, без тени той настороженности, которая ещё недавно сквозила в каждом её взгляде.

— Доброе утро, — сказала она. — Я как раз разбираю записи Мехмеда-эфенди. У него превосходный почерк, но он пишет так подробно, что мне понадобится не меньше часа, чтобы понять, где именно находятся лучшие участки.

Я подошёл к столу и склонился над картой. Она пахла лавандой и чаем: запахом, который теперь ассоциировался у меня с присутствием Софьи. Я невольно задержал взгляд на её руках, лежащих на карте: длинные пальцы, тонкие запястья, на одном серебряный перстень с бирюзой, который она, кажется, никогда не снимала.

— Вот здесь, — сказала она, указывая на южный склон холма неподалёку от Ризе. — Мехмед-эфенди пишет, что эта земля заболочена, но с хорошим стоком к морю. Если мы проложим дренажные канавы, как делают на лучших плантациях, почва станет идеальной для чая. А вот здесь, — её палец переместился на прибрежную полосу, — слишком близко к воде. Там будут проблемы с засолением.

Я слушал Софью и смотрел, как она говорит. В её голосе была та спокойная уверенность профессионала, которая так поразила меня в первый же день. Она не пыталась произвести впечатление, не искала одобрения. Она просто знала своё дело и говорила о нём так, как говорят о чём-то само собой разумеющемся.

— Вы говорите так, словно уже бывали в этих местах, — заметил я.

Она на мгновение запнулась, и я увидел, как в её глазах мелькнула тень. Потом она чуть натянуто улыбнулась, но всё же улыбнулась.

— Я много читала об этом регионе. Изучала карты, описания путешественников. А потом складывала всё вместе. Это как с чаем: нужно просто соединить разрозненные факты в одну картину.

— У вас редкий дар к обобщениям, — сказал я, не отводя взгляда. — Большинство людей, даже образованных, видят только разрозненные куски. Вы же видите целое.

Она посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже начал узнавать: смесь благодарности и лёгкого смущения.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это, пожалуй, лучший комплимент, который я слышала за последнее время.

— Тогда я должен сказать вам ещё кое-что, — произнёс я, выпрямляясь. — Вы не просто видите целое. Вы умеете убеждать других, что это целое стоит того, чтобы за него бороться. Мехмед-эфенди, который двадцать лет служит в министерстве и видел сотни прожектёров, вчера сказал мне, что впервые за долгое время поверил в успех чужого дела. Он говорил о вас.

Софья опустила глаза, и я заметил, как на её щеках проступил лёгкий румянец. Это было так не похоже на ту Софью, которая спорила со мной в первый день о пересушенном чае, что я невольно улыбнулся.

— Вы смущаете меня.

— Это моя цель.

Она подняла голову и посмотрела на меня с той самой прямотой, которая всегда меня обезоруживала.

— Эмир, я хочу спросить вас кое о чём. И хочу, чтобы вы ответили честно.

— Спрашивайте.

— Вы действительно верите в то, что у нас получится? Не как дипломат, не как паша, который должен поддержать султанский проект. А как простой человек. Вы верите, что чайные плантации в Ризе — это не просто авантюра, а нечто стоящее?

Я задумался. Вопрос был серьёзный, и он заслуживал серьёзного ответа.

— Я верю в вас, — наконец сказал я. — За последние недели я видел, как вы работаете, как думаете, как убеждаете людей. Я видел, как Мехмед-эфенди, который не доверяет никому, начал говорить с вами как с равным. Я видел, как моя мать, которая редко кого хвалит, назвала вас необычной. Это не авантюра, Софья. Это дело, которое вы ведёте. И я верю, что у вас получится. Не потому, что я паша и должен верить в государственные проекты. А потому, что вы тот человек, с которым это дело имеет шанс на успех.

Софья смотрела на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что я не мог разобрать: благодарность, удивление, нежность. Потом она широко, открыто, улыбнулась, как улыбалась очень редко.

— Спасибо, — искренне произнесла она. — Вы даже не представляете, как это для меня важно!

Я хотел ответить, но в этот момент в дверь постучали. Вошёл слуга и доложил, что прибыл Мехмед-эфенди. Я кивнул и жестом пригласил Софью следовать за мной в малую гостиную, где мы обычно принимали посетителей.

Мехмед-эфенди ждал нас со своим неизменным кожаным портфелем в руках. Он поклонился сперва мне, потом Софье, и на этот раз его поклон был заметно глубже, чем в первый визит. Я с удовлетворением отметил это про себя.

— Эмир-паша, госпожа, — начал он, разворачивая на столе большой свиток. — Я привёз вам окончательные данные. Вот карта участков, которые мы можем передать под чайные плантации. Вот сведения о почвах, которые я собрал через своих людей в Трабзоне. Вот предварительная смета расходов.