Эмир смотрел на меня несколько мгновений, и в его глазах что-то менялось, будто таяло, уступая место чему-то другому. Потом он подошёл ко мне, взял мои руки в свои и крепко сжал.

— Софья, — сказал он, и голос его, обычно ровный, сейчас звучал глубже, — вы моя жена. Всё, что касается вас, касается и меня. И если кто-то в этом городе или в любом другом городе мира угрожает вам, это уже не ваша проблема. Это моя проблема. Вы понимаете?

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

— Расскажите мне всё, что знаете об этом человеке. Кто он? Как его зовут? Что он был для вас?

Я собралась с духом. Врать было бессмысленно. Если я хочу, чтобы Эмир действительно защитил меня, он должен понимать, с чем имеет дело.

— Его зовут Сергей. Сергей Ильич Беклемишев. — Я говорила медленно, подбирая слова. — После болезни я почти ничего не помню о своей прежней жизни. Доктор говорил, что память вернётся, но пока этого не случилось. Мне пришлось восстанавливать своё прошлое по обрывкам: по письмам, по счетам, по дневнику, который я вела до того, как слегла. Это странное чувство — читать собственные записи и не узнавать себя. Словно это писала чужая девушка, а я только подбираю то, что она оставила.

Эмир слушал, не перебивая.

— В дневнике есть запись о бале у Закревских. Там упоминается Сергей: два танца, несколько слов, комплимент про глаза. Я не знаю, давала ли я ему какие-то обещания. Дневник обрывается на этом месте. Но, судя по тому, что он пишет, он считает, что у него есть право на меня. И он уверен, что я страдаю здесь и жду спасения.

Эмир медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Ваша память пострадала. И этот человек пользуется этим. Он говорит с вами так, будто знает вас лучше, чем вы сами. Он уверяет вас, что вы несчастны, хотя вы ему этого не говорили. Он придумал себе женщину, которой, возможно, никогда не существовало.

— Да, — согласилась я тихо. — Именно так.

— Тогда слушайте меня внимательно. — Эмир подошёл ближе и снова взял мои руки в свои. — Вы не обязаны отвечать за то, чего не помните. И уж точно не обязаны оправдываться передо мной за поступки девушки, которой больше нет. Та Софья, которая дала этому человеку надежду, осталась в России. Здесь вы другая. И я не позволю никому, включая его, диктовать вам, кем вы должны быть.

Я почувствовала, как к горлу подступил комок. Впервые за все месяцы кто-то сказал мне вслух то, что я сама боялась признать: я не обязана нести ответственность за жизнь, которую не выбирала. Я не настоящая Софья. И не должна ею притворяться даже перед самой собой.

— Спасибо, — чуть слышно прошептала я.

Эмир сжал мои пальцы и отпустил.

— А теперь расскажите мне о письмах. Всё, что помните. Когда пришло первое, что в нём было, где вы его храните.

Я рассказала. О первом письме, которое принесла мне Дуняша. О втором, спрятанном в ящике стола. О том, как я боялась, что он действительно приедет, и как не знала, кому довериться. Эмир слушал молча, и по мере моего рассказа его лицо становилось всё более сосредоточенным и холодным. Но он злился не на меня, а на невидимого врага, который посмел вторгнуться в его дом.

— Я найду его, — сказал Эмир, когда я закончила. — Это вопрос времени. У меня есть люди в Галате, есть осведомители в порту, есть связи в русском посольстве. Мы узнаем, где он остановился, и тогда я решу, что с ним делать.

— А если он… — Я запнулась. — Если он попытается что-то сделать?

— Тогда он пожалеет, что родился на свет. — Эмир произнёс это ровно, без угрозы в голосе, и от этой ровности мне стало не по себе. Я впервые видела его таким: не сдержанным дипломатом, а человеком, привыкшим решать вопросы силой. — Но до этого не дойдёт. Я не позволю.

Он вернулся к столу и сел, жестом приглашая меня остаться.

— Останьтесь. Мне нужно кое-что записать, а вы пока расскажете мне, как выглядит этот человек. Всё, что помните. Рост, цвет волос, особые приметы. Если он был на военной службе, у него, возможно, есть шрам или характерная выправка.

Я задумалась, пытаясь вспомнить хоть что-то из обрывков чужой жизни. Это было странное чувство: копаться в памяти, которая принадлежала не мне, искать образ человека, которого я никогда не видела.

— В дневнике было что-то о том, что он говорил с акцентом. Не московским. Что-то северное. И ещё… — Я зажмурилась, пытаясь ухватить ускользающую деталь. — Кажется, у него были светлые волосы. И он хромал на одну ногу. Но я не уверена. Может быть, это мне только кажется.

— Хромота, — повторил Эмир, записывая. — Это уже что-то. Светлые волосы, северный выговор, возможно, он военный. — Эмир поднял на меня глаза. — Вы помогли мне больше, чем думаете. Теперь я знаю, кого искать.

Он отложил перо и некоторое время смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не просто тепло, а глубокая, спокойная нежность, которая уже не пряталась за маской вежливости.

— Софья, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не защищаю вас потому, что вы моя жена. И не потому, что это мой долг. Я защищаю вас потому, что вы мне дороги. Больше, чем я готов признать даже самому себе.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он покачал головой.

— Не надо ничего говорить. Просто знайте это. А теперь идите. У вас есть дела, у меня тоже. Но вечером я жду вас в библиотеке. Мы продолжим разговор. О чае. И о вас.

Я встала, чувствуя, как колотится сердце. У двери я обернулась.

— Эмир.

Он поднял голову.

— Вы тоже мне дороги. Больше, чем я готова признать.

И вышла, не дожидаясь ответа. Но мне и не нужно было его слышать. Я знала, что он улыбается. Так же, как знала, что вечером мы снова будем сидеть у камина, пить чай и говорить о том, о чём говорить с другими было невозможно.

Остаток дня прошёл в хлопотах. Я закончила записку для Мехмеда-эфенди, потом отправилась к Айше, которая уговорила меня посидеть с ней над новыми тканями для званого ужина, а затем заглянула к Гюльназ-ханым, чтобы обсудить меню. Свекровь была сегодня на удивление благосклонна: она даже похвалила мою идею подать к чаю не только сладости, но и маленькие солёные печенья, которые, по её словам, «оттеняют сладость и делают вкус глубже». Я запомнила. Всё, что говорила Гюльназ-ханым о еде, стоило запоминать.

А вечером, когда дом начал погружаться в тишину, я спустилась в библиотеку.

Эмир уже ждал меня. Он сидел в кресле у камина, в котором потрескивали дрова, и на маленьком столике перед ним стоял поднос с чайником и двумя чашками. Увидев меня, он поднялся и, не говоря ни слова, жестом указал на кресло напротив.

Я села. Он налил чай. Сам, без помощи слуг, и подал мне чашку. Я сделала глоток и кивнула: заварка была правильной. Он действительно слушал меня всё это время.

— Итак, — сказал он, усаживаясь обратно. — Расскажите мне о чае. И о себе.

Я глубоко вдохнула. С чего начать? С того, что я вообще не та, кем кажусь? Что моё сознание принадлежит женщине из будущего, которая знает то, чего не может знать ни один человек в этом веке? Что я не настоящая Софья, а чужая душа в чужом теле?

Нет. Не так. Слишком рано. Слишком многое поставлено на карту.

Но я могла рассказать ему часть правды. Ту, которую он сможет принять.

— Я выросла в доме, где чай был не просто напитком, — начала я. — Мой наставник, человек, который заменил мне отца после его смерти, был чайным мастером. Он научил меня всему, что знал сам. Как отличить хороший лист от плохого, как правильно его сушить и хранить, как заваривать так, чтобы раскрыть все его свойства. Он говорил, что чай это живое существо, у которого есть характер и судьба. И что человек, понимающий чай, понимает и жизнь.

Я говорила долго. О том, как училась различать ноты и оттенки, как проводила ночи над образцами, как ездила в далёкие края за редкими сортами. Я не называла ни времён, ни мест, которые могли бы выдать меня. Были только чувства, только знания, только страсть. Эмир слушал, не перебивая. Его лицо в свете камина казалось высеченным из тёмного дерева, и только глаза, внимательные и тёплые, выдавали, что он здесь, со мной, а не где-то в своих мыслях.