Я встал, подошёл к окну и долго смотрел на тёмную воду Босфора, расчерченную дорожками дождя. Где-то там, за пеленой осенней ночи, скрывалась опасность, которой я ещё не видел, но уже чувствовал. И я должен был быть готов встретить её, когда бы она ни появилась.

Наступил четверг — день, который я про себя окрестила днём выхода в свет.

Не то чтобы я никогда не выезжала из особняка прежде. Случались короткие прогулки в саду, визиты в сопровождении Айше к её портнихе неподалёку, и однажды мы с Гюльназ-ханым ездили в закрытой карете навестить какую-то её дальнюю родственницу, жившую в квартале Фатих. Но всё это были передвижения внутри того маленького мира, который османское общество отводило женщине. Сегодня же мне предстояло впервые покинуть пределы этого мира ради дела — настоящего, серьёзного, с картами, счетами и дегустацией чая. И, что было ещё необычнее, со мной должен был ехать Эмир.

Я стояла перед зеркалом, пока Дуняша в последний раз оправляла складки моего антери — тёмно-зелёного, с тонкой золотой вышивкой, подходящего для поездки, и думала о том, что в любом уважающем себя турецком сериале эта сцена непременно сопровождалась бы проникновенной музыкой и замедленными кадрами. Героиня поправляет волосы, герой застывает в дверях, поражённый её красотой, и в течение десяти секунд экранного времени ничего не происходит, кроме того, что они смотрят друг на друга. Я улыбнулась собственному отражению. В моём случае всё будет куда прозаичнее: карета, пыльные улицы, склады с тюками чая и деловые переговоры с купцами, которые наверняка удивятся, увидев женщину в роли покупателя.

— Вы сегодня особенно красивая, барыня, — сказала Дуняша, отступая на шаг и оглядывая меня с гордостью. — Зелёный вам очень идёт. И взгляд у вас такой, будто вы что-то задумали.

— Я всегда что-то задумываю, — ответила я, поправляя лёгкий шёлковый платок, который Айше научила меня накидывать поверх волос при выходе из дома. — Просто сегодня задуманное особенно приятное.

Спустившись в холл, я увидела Эмира. Он стоял у подножия лестницы, заложив руки за спину, и разговаривал с одним из слуг(должно быть, отдавал последние распоряжения насчёт охраны). Услышав мои шаги, он обернулся, и его взгляд скользнул по мне: сперва по лицу, потом по платью, и на секунду задержался, прежде чем вернуться к моим глазам.

— Вы готовы? — тихо спросил он.

— Готова.

Он кивнул и сделал жест в сторону двери. Пока мы шли к карете, я не могла не отметить, что сегодня он держался чуть менее официально, чем обычно. Возможно, причиной было то, что мы впервые куда-то едем вдвоём, без матери, без Айше, без Лейлы, без бесконечной свиты, и это делало нашу поездку чем-то интимным. Или, может быть, дело было в том, что на нём сегодня был не мундир, а европейский сюртук тёмно-синего сукна, который придавал его облику неожиданно домашний, почти расслабленный вид.

Карета ждала у крыльца. Эмир подал мне руку, помогая подняться, и на этот раз его пальцы задержались на моих чуть дольше, чем требовал этикет. Я сказала себе, что это случайность, но сердце всё равно отозвалось лёгким, предательским трепетом.

Мы тронулись. За окном поплыл осенний Константинополь: мокрые мостовые, тёмные кипарисы, черепичные крыши, с которых свисали капли недавнего дождя. Я смотрела на всё это и ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствую себя почти счастливой. Не просто спокойной, не просто выжившей а именно счастливой. Может быть, потому, что мне наконец предстояло заниматься тем, что я люблю. Может быть, потому, что рядом сидел человек, который, вопреки всему, начинал казаться мне не чужим.

— Вы улыбаетесь, — заметил Эмир, глядя не на меня, а в окно. — Это хорошо. Значит, поездка вам в радость.

— Мне в радость не поездка, — ответила я, не поворачиваясь. — Мне в радость дело. Когда я занимаюсь чаем, я чувствую себя на своём месте. Словно всё вокруг встаёт на свои места, понимаете?

Он помолчал, и я уже решила, что он не ответит, когда он вдруг произнёс:

— Понимаю. Когда я командую войсками или веду переговоры, я чувствую то же самое. Это не значит, что я люблю войну или интриги. Просто в этих занятиях есть ясность. Понятно, кто враг, кто союзник, чего ты хочешь достичь. А в жизни за пределами службы… Тут всё сложнее.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и его профиль, освещённый серым дневным светом, был удивительно спокоен и красив. На какое-то мгновение мне показалось, что я смотрю на кадр из сериала: красивый мужчина, дождь за окном, тихий разговор о ясности и хаосе. Но тут же одёрнула себя: это не сериал, это моя жизнь, и она разворачивается здесь и сейчас, без дублей и без права на ошибку.

— Вы часто думаете о жизни за пределами службы? — поинтересовалась я.

— В последнее время чаще, чем раньше. — Он сделал паузу, и я заметила, как его пальцы сжались на колене, словно он сдерживал какой-то внутренний порыв. — Может быть, потому, что в моей жизни появилось нечто, что не укладывается в привычные схемы.

— И что же это? — спросила я тихо.

Он повернулся ко мне, и его серо-голубые глаза обведённые чёрным, на мгновение заглянули так глубоко, что у меня перехватило дыхание.

— Вы знаете, что, — ответил он. — А точнее кто.

И отвернулся к окну, не дав мне возможности ответить. А я осталась сидеть, глядя на его профиль, и чувствовала, как тепло разливается по груди, медленно и неумолимо, словно кто-то наливал горячий чай в холодную чашку.

Дальше мы ехали молча, но это молчание не было тягостным. Оно было наполнено тем самым невысказанным, что витало между нами с самого начала, но чего мы оба старательно не замечали. И только когда карета свернула на узкую улочку Галаты, где начинались торговые ряды, я заставила себя вернуться мыслями к делу.

Склад, на который мы направлялись, принадлежал русскому купцу по фамилии Богданов. Это было невысокое каменное здание с глухими окнами и тяжёлой дубовой дверью, перед которой стояли двое охранников. Эмир вышел первым, подал мне руку, и мы вместе вошли внутрь, где пахло деревом, джутовой мешковиной и — я сразу это уловила — чаем. Настоящим, сухим, терпким, с нотками сена и сушёных фруктов. У меня внутри всё встрепенулось, как встрепенулся бы старый боевой конь, услышав сигнал к атаке.

Богданов оказался человеком лет пятидесяти, с седой бородой и умными, цепкими глазами. Он вышел нам навстречу, поклонился Эмиру, а затем перевёл взгляд на меня, и в его лице мелькнуло удивление, которое он, впрочем, быстро сумел скрыть.

— Эмир-паша, — произнёс он по-французски с сильным русским акцентом, — для меня честь принимать вас. И вашу супругу, — добавил он, чуть запнувшись.

— Благодарю, — ответил Эмир. — Сегодня дело ведёт моя жена. Она хочет посмотреть ваш чай.

Богданов перевёл взгляд на меня, и я увидела в его глазах то самое выражение, которое уже не раз видела у мужчин в этой стране: смесь любопытства и сомнения. Женщина ведёт дело. Женщина разбирается в чае. Ну-ну.

— Прошу, — сказал он, делая жест в сторону лестницы, ведущей вниз. — У меня есть несколько партий грузинского и китайского листа. Но предупреждаю: чай товар капризный. Его нужно выбирать руками, а не по бумагам.

Я улыбнулась.

— Именно поэтому я здесь.

В подвале было прохладно и сумрачно, и воздух был густо пропитан запахом чая. Вдоль стен стояли ряды деревянных ящиков, обтянутых холстиной, и на каждом была прикреплена бирка с названием партии и датой поставки. Я медленно пошла вдоль рядов, провела пальцами по крышкам ящиков, понюхала воздух. Эмир шёл рядом, не отставая, и я чувствовала его взгляд на своём затылке.

— Вот этот, — сказала я, остановившись у ящика с пометкой «Батум, июнь 1856».-Вскройте, пожалуйста.

Богданов кивнул и принялся снимать крышку. Когда доски отошли в сторону, я наклонилась и вдохнула аромат. Потом запустила руку в ящик, взяла щепотку листьев и растёрла их между пальцами.