— Могу, — сказала Софья спокойно. — Чайный куст любит влажность и не любит застоя воды у корней. Дренированные склоны с хорошим стоком — идеальное место. Кроме того, близость моря даёт туманы, которые защищают лист от избыточного солнца. Если эти земли действительно такие, как вы описываете, через три года там можно будет собирать первый урожай.

— Три года, — повторил Мехмед-эфенди, и в его голосе прозвучало искреннее изумление. — Англичане обещают первый урожай через пять, и то при условии, что им позволят выписывать саженцы из Индии без пошлин.

— Англичане не знают того, что знаю я, — ответила Софья с той спокойной уверенностью, которая, казалось, была её природным даром. — Саженцы нужно везти не из Индии, а из Грузии. Грузинский чай адаптирован к более холодному климату, и он приживётся на черноморском побережье быстрее, чем индийский. Кроме того, это ближе и дешевле.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня растёт нечто, чему я пока не мог подобрать названия. Это было не просто уважение. Уважение к ней я испытывал и раньше. Это было похоже на то чувство, которое испытываешь, когда долго рассматриваешь карту и вдруг замечаешь на ней проход, которого раньше не видел. Как будто она была не просто женщиной, которую мне навязали в жёны, а ключом к чему-то гораздо большему.

Мехмед-эфенди тем временем уже полностью перешёл на деловой тон. Они с Софьей склонились над картой, обсуждая конкретные участки и возможные сроки их приобретения. Я слушал их разговор вполуха, а сам продолжал наблюдать за женой. За тем, как она хмурится, когда что-то в расчётах не сходится. За тем, как она улыбается: коротко, одними уголками губ, когда Мехмед-эфенди соглашается с её доводами. За тем, как она поправляет волосы, упавшие на лоб, тем самым жестом, который я видел у неё уже много раз и который всегда казался мне удивительно трогательным для женщины с таким стальным характером.

Когда встреча подошла к концу и Мехмед-эфенди откланялся, пообещав подготовить подробную записку о земельных участках к концу недели, я подошёл к окну и остановился там, глядя на серую воду Босфора. Софья осталась сидеть за столом, перебирая бумаги и что-то дописывая на полях.

— Вы были правы, — сказал я, не оборачиваясь. — Во всём, что говорили вчера. Я рад, что выслушал вас.

— Это не единственный раз, когда я буду права, — ответила она, и в её голосе прозвучала та самая нотка сарказма, которую я уже научился узнавать. — Привыкайте.

Я усмехнулся и обернулся. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, которая смягчала резкость её слов.

— Я постараюсь, — сказал я. — Но вы должны понимать, что впереди ещё много трудностей. Англичане не сдадутся просто так. Они уже начали скупать земли через подставных лиц, и как только они поймут, что у них появился конкурент, они начнут действовать. И действовать они будут жёстко.

— Я знаю. — Софья отложила перо и выпрямилась на стуле. — Именно поэтому я и попросила Лейлу о помощи. Она понимает политику лучше меня и знает людей, которые могут нам понадобиться. В одиночку я бы не справилась. Но у меня есть вы, у меня есть Лейла, и у меня есть вот это. — Она коснулась пальцем своих записей. — Этого должно хватить. По крайней мере, на первое время.

Она говорила уверенно, но я слишком хорошо изучил её за последние недели, чтобы не заметить лёгкую тень, промелькнувшую в её глазах. Что-то всё ещё беспокоило её. Возможно то, о чём она не рассказала мне вчера и, возможно, не собиралась рассказывать вообще. Я не стал спрашивать. Если бы она хотела, чтобы я знал, она бы сказала. А давить на неё было так же бесполезно, как давить на хорошо укреплённую крепость.

— Что ж, — сказал я, отходя от окна, — тогда продолжим. Я распоряжусь, чтобы подготовили бумаги для первого запроса в министерство. И ещё, я думаю, вам стоит съездить в Галату на этой неделе. Там есть несколько чайных складов, которыми владеют русские купцы. Если вы хотите достать хороший грузинский чай для образца, лучше всего обратиться к ним.

Софья просияла. Именно просияла, другого слова я подобрать не мог. Вся её деловая сдержанность на мгновение исчезла, уступив место почти детской радости.

— Вы позволите мне поехать? — спросила она, и в её голосе прозвучало такое искреннее удивление, что мне стало немного стыдно. Неужели я был настолько строг с ней, что простая поездка в торговый квартал воспринималась как подарок?

— Вы моя жена, а не пленница, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. — Если вы хотите поехать в Галату, вы поедете. Я дам вам охрану и переводчика, если понадобится. И сам поеду с вами, если вы не будете против.

— Я не против, — сказала она быстро. Потом добавила, уже тише:-Спасибо, Эмир.

И в этом коротком «спасибо» было столько тепла, сколько не было во всех её прежних благодарностях, вместе взятых.

Вечером того же дня я сидел в своём кабинете, разбирая бумаги, которые привёз Мехмед-эфенди. Дождь снова зарядился: мелкий, настойчивый, и его монотонный стук по карнизу создавал ощущение уюта, которого так не хватало в сухие и ясные дни. Лампа на столе горела ровно, и я только что закончил читать очередной доклад, когда в дверь постучали.

Это была Лейла. Она вошла и остановилась у края стола, как делала всегда, когда приносила важные новости. В руке у неё был сложенный листок бумаги.

— Я нашла кое-что странное в сегодняшней почте, — сказала она без предисловий. — Это пришло не по обычным каналам. Какой-то грек с пристани передал через курьера. Записка не подписана.

Я взял листок и развернул его. Почерк был неровным, торопливым, чернила — дешёвыми, расплывающимися, а текст на французском, с ошибками:

«Будьте осторожны. Кто-то чужой расспрашивал о вашем доме в порту. Он говорил по-русски».

Я прочитал записку дважды. Потом поднял глаза на Лейлу.

— Кто-то чужой, — повторил я. — Русский. Расспрашивает о моём доме.

— Да, — сказала Лейла. — Я не знаю, кто это и зачем ему нужны сведения о нас. Может быть, это связано с чайным проектом. Англичане могли нанять кого-то, чтобы следить за тобой и твоей женой. А может быть, это что-то другое. Но я подумала, что ты должен знать.

Я сложил записку и медленно провёл пальцем по её краю. Русский. Расспрашивает о моём доме. Это могло быть связано с чем угодно: с торговыми интригами, с происками английских конкурентов, с обычным любопытством праздного путешественника. Но внутренний холодок, пробежавший по спине, подсказывал мне, что дело не в чае и не в англичанах.

— Ты правильно сделала, — сказал я. — Я распоряжусь, чтобы охрану у ворот усилили. Если этот человек снова появится, я хочу знать, кто он и что ему нужно.

— Я могу попытаться разузнать через своих людей в порту, — предложила Лейла. — У меня есть знакомые среди таможенных писарей. Если этот русский приплыл на каком-то корабле, они могли его видеть.

— Сделай это, — кивнул я. — Только осторожно. Если это действительно связано с чайным проектом, мы не должны спугнуть их раньше времени.

Лейла кивнула и направилась к двери, но на пороге задержалась.

— Эмир, — сказала она, не оборачиваясь, — твоя жена в последние дни кажется немного… Астревоженной. Ты не знаешь, почему?

Я помедлил, вспоминая вчерашний вечер и ту тень, что мелькнула в её глазах.

— Нет, — ответил я честно. — Не знаю. Но я заметил.

— Может быть, тебе стоит спросить у неё напрямую.

— Если бы она хотела, чтобы я знал, она бы сказала. — Я откинулся на спинку кресла. — Я не стану давить. Но если ей понадобится помощь, я буду рядом.

Лейла обернулась и посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Ты изменился, — сказала она. — Раньше ты бы просто потребовал ответа. А теперь ждёшь. Это она на тебя так влияет?

Я не ответил. Лейла слегка улыбнулась, той редкой, тёплой улыбкой, которую она берегла для немногих, и вышла, притворив за собой дверь.

Я остался в кабинете один. Дождь всё так же стучал по карнизу, лампа горела ровно, а передо мной на столе лежала записка. Маленький клочок бумаги, от которого веяло неясной, но отчётливой угрозой. Я не знал, кто этот человек и зачем он явился в Константинополь, но я знал одно: мой дом — моя крепость, и я не позволю никому нарушить покой тех, кто находится под моей защитой. Будь то английские магнаты, русские шпионы или кто-то ещё.