— Хорошо. Я передам нашим людям, чтобы они следили за пансионом. Если он куда-то пойдёт, мы будем знать.

— Спасибо.

Она вышла, и я остался один. Стоял у окна, глядя на серую воду Босфора, и думал о том, что где-то там, в нескольких кварталах от моего дома, сидит человек, который считает, что имеет право на мою жену. И что этот человек, возможно, уже готовится к следующему шагу.

Я не позволю ему сделать этот шаг.

Но сначала мне нужно было поговорить с Софьей. И не только о Сергее. О Пападопулосе тоже. Потому что если мы потеряем ещё несколько участков, проект может рухнуть, а вместе с ним, и всё, что мы с таким трудом начали создавать.

Софью я нашел в библиотеке. Она сидела за столом, разбирая бумаги, и на её лице была та сосредоточенность, которую я так любил. Услышав мои шаги, она подняла голову и улыбнулась.

— Ты быстро вернулся, — удивилась она. — Что-то случилось?

— Случилось. — Я сел в кресло напротив и посмотрел на неё. — Пападопулос оформил купчую на два приоритетных участка. Мы опоздали.

Улыбка исчезла с её лица. Она отложила перо и выпрямилась.

— Как это произошло?

— Он действовал через местного чиновника, который покуплен англичанами. Наши люди не успели вступить в переговоры.

— Значит, нам нужно ускориться. — Софья встала и подошла к карте, разложенной на другом столе. — Какие участки он забрал?

— Южный склон и участок у реки.

Она на мгновение замерла, глядя на карту. Потом медленно кивнула.

— Это плохо, но не смертельно. У нас остаётся северный склон и два участка в предгорьях. Они не так хороши, но тоже подойдут. Главное не потерять ещё и их.

— Я уже отправил людей, чтобы они ускорили переговоры с владельцами. И поговорю с визирем сегодня же. Нужно, чтобы султан подписал указ как можно быстрее.

Софья повернулась ко мне, и в её глазах была та самая стальная решимость, которую я так ценил.

— Хорошо. Что ещё?

Я помедлил. Теперь настал момент сказать ей о Сергее.

— Мой человек в Галате нашёл его.

Софья замерла. Лицо её побледнело, но она не отвела взгляда.

— Где?

— В пансионе на улице Хаммальбаши. Он снял комнату на втором этаже. У него Светлые волосы, и он хромает на левую ногу.

Софья медленно опустилась на стул. Я видел, как дрожат её руки, и мне захотелось подойти, обнять, успокоить. Но я остался на месте. Она должна была услышать всё.

— Что ты собираешься делать? — спросила она тихо.

— Сначала я хочу понять, чего он хочет, а потом решить, как с ним поступить. Но я не позволю ему приблизиться к тебе. И не позволю ему угрожать тебе или этому дому.

Она подняла на меня глаза, и в них была не благодарность, а что-то более сложное. Что-то, похожее на страх и надежду одновременно.

— Эмир, — сказала она, — я не хочу, чтобы ты рисковал собой из-за меня.

— Я не буду рисковать, — ответил я. — Я просто сделаю то, что должен.

Софья встала, подошла ко мне и положила руки мне на плечи. Её пальцы были холодными.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептала она.

Я накрыл её ладони своими.

— Ты не потеряешь меня. Обещаю.

Мы стояли так несколько мгновений. Потом она отстранилась и вернулась к столу.

— Нам нужно работать. У нас мало времени.

Я кивнул. Она была права. Времени было мало. И у нас было слишком много врагов: англичане, Пападопулос, Сергей… И все они хотели одного: разрушить то, что мы строили.

Но я не собирался им это позволить. Никому из них.

Чуть позже я уехал к визирю. Софья осталась дома, под усиленной охраной. Лейла должна была присматривать за ней. Я не знал, чем закончится этот день, но знал одно: я буду сражаться за неё до конца.

Даже если для этого мне придётся рискнуть всем.

После отъезда Эмира дом словно затаился.

Я не сразу поняла, что именно изменилось, но с каждым часом это ощущение становилось всё отчётливее. Слуги двигались тише обычного, словно боялись нарушить хрупкую тишину, повисшую в комнатах. Айше не смеялась, не щебетала, не прибегала ко мне с очередной идеей насчёт нового платья или причёски. Даже Лейла, всегда собранная и деловитая, сегодня казалась задумчивее обычного: её перо замирало над бумагой, и она подолгу смотрела в окно, словно ждала чего-то.

Я пыталась работать. Разложив на столе карты восточных провинций, я проверила расчёты Мехмеда-эфенди. А ещё начала письмо Богданову с просьбой ускорить поставку образцов грузинского листа. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю в окно, на серую гладь Босфора, и жду сама не зная чего.

Ближе к полудню в библиотеку заглянула Айше. Она была непривычно тихой, без своей обычной улыбки, и я сразу поняла: что-то случилось.

— От чего ты такая? — спросила я, откладывая перо.

— Матушка хочет тебя видеть, — ответила она, и в её голосе прозвучала настороженность. — Она сказала, чтобы ты пришла прямо сейчас. Это важно.

Сердце у меня упало. За те недели, что я прожила в этом доме, я научилась распознавать интонации Гюльназ-ханым и знала: когда она просит прийти «прямо сейчас», это означает разговор, который не терпит отлагательств. А после отъезда Эмира любой серьёзный разговор вызывал у меня тревогу.

Я поднялась и последовала за Айше. По дороге она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Мы спустились на первый этаж, прошли через анфиладу комнат и остановились перед дверью в покои Гюльназ-ханым.

— Я подожду здесь, — сказала Айше и села на скамью у окна.

Я кивнула и постучала.

— Войдите, — раздался голос свекрови, и я толкнула дверь.

Гюльназ-ханым сидела в своём обычном кресле у окна. На столике перед ней стоял поднос с кофе, но чашка была нетронутой, а значит, она ждала меня. На коленях у неё лежало письмо, и когда я вошла, она подняла на меня глаза.

В её взгляде не было ни упрёка, ни гнева. Только усталость и та самая проницательность, которая всегда меня обезоруживала.

— Садись, — сказала она, указывая на диван напротив.

Я села, стараясь держать спину прямо. Гюльназ-ханым помолчала несколько мгновений, разглядывая меня, словно видела впервые. А потом она заговорила, негромко, но с той внутренней силой, которая всегда ощущалась в её голосе.

— Мне нужно поговорить с тобой о том, что происходит в этом доме. И о том, что происходит с тобой.

Я молчала, ожидая продолжения.

— Эмир уехал по делам, которые касаются чайного проекта. Но я знаю своего сына слишком хорошо, чтобы понимать: дело не только в чае. Что-то ещё тревожит его. Что-то, связанное с тобой.

Она сделала паузу, давая мне возможность ответить. Я не воспользовалась ею.

— Я не стану спрашивать, что именно происходит, — продолжила Гюльназ-ханым. — Если бы ты хотела, чтобы я знала, ты бы сказала сама. Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Этот дом не просто стены и люди. Это семья. И если у одного из нас беда, то беда у всех. Если один в опасности, то все в опасности. Ты понимаешь?

— Понимаю, — произнесла я тихо.

— Хорошо. Тогда я скажу тебе ещё одну вещь. Я видела много женщин, которые входили в этот дом. Жён слуг, жён родственников, наложниц, которых привозил сюда мой покойный муж. Я умею различать, кто приходит с миром, а кто с войной. Ты пришла с войной. Но не с той, которую я ожидала. Ты воюешь не против нас. Ты воюешь за что-то своё. За своё место. За своё дело. За моего сына.

Она снова замолчала, и в комнате повисла густая как мёд тишина. Я не знала, что ответить, и не была уверена, что ответ вообще нужен.

— Я не знаю, что за человек пишет тебе письма, — сказала Гюльназ-ханым, и я вздрогнула. — Не смотри так. Я не читаю чужие письма. Но я вижу, как моя невестка вздрагивает, когда приносят почту. Вижу, как она смотрит в окно, словно ждёт кого-то. И я знаю, что мой сын не стал бы уезжать по делам, если бы не был уверен, что с тобой ничего не случится.