— Что ты собираешься делать? — спросила я.

— Поговорить с ним. Лично. Сегодня же.

Я посмотрела на него, и в моей груди всё сжалось.

— Эмир, будь осторожен. Он может быть опасен.

— Я знаю. — Он подошёл ко мне и взял мои руки. — Но я не могу позволить ему ходить вокруг дома и пугать тебя. Я должен положить этому конец.

— Я пойду с тобой.

— Нет. — Он покачал головой. — Это моё дело. Я справлюсь.

Я хотела возразить, но он приложил палец к моим губам.

— Доверься мне, — сказал он тихо. — Я быстро вернусь.

И я кивнула. Потому что доверяла. Потому что любила. И потому что знала: что бы ни случилось, он сделает всё, чтобы защитить меня.

Он ушёл вскоре после этого. Я стояла у окна и смотрела, как он садится в карету, как кучер трогает, как лошади уносят его прочь от дома. За окном шумел дождь, и где-то далеко, в порту, кричали чайки.

В этот миг я молилась всем богам, которым когда-либо верила, чтобы это было не последнее «я вернусь», которое я от него слышу.

Пансион, где остановился Сергей Беклемишев, находился в конце узкой улицы, спускавшейся к Галате.

Я знал этот квартал. Когда-то здесь селились греческие торговцы и армянские ремесленники, и воздух был пропитан запахами свежей рыбы, специй и дублёной кожи. Теперь квартал обеднел: часть домов стояла заколоченной, часть сдавалась внаём приезжим, у которых не хватало денег на приличные гостиницы. Пансион, о котором говорила Лейла, оказался трёхэтажным обшарпанным зданием с облупившейся краской на фасаде и вывеской на двух языках, греческом и французском. Вывеска скрипела на ветру, и от этого скрипа у меня сводило зубы.

Я оставил карету за квартал до пансиона и дальше пошёл пешком. Со мной были двое моих людей, но не для охраны, я не боялся Беклемишева, а для того, чтобы при необходимости подтвердить, что я действовал в рамках закона. Я не собирался устраивать самосуд. Я собирался поговорить. Но я не исключал, что разговор может пойти не так, как я планирую, и хотел, чтобы у меня была возможность доказать, что я не превысил полномочий.

Хозяин пансиона, маленький суетливый грек с крючковатым носом и вечно бегающими глазами, встретил меня у входа и, услышав, к кому я пришёл, заметно побледнел. Он попытался что-то возразить, мол, постоялец заплатил вперёд и не велел никого пускать, но я посмотрел на него тем взглядом, которым обычно смотрел на нерадивых чиновников, и он умолк. Через минуту я уже поднимался по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.

Комната, которую снимал Беклемишев, была в самом конце коридора. Я остановился перед дверью, дал себе одно мгновение, чтобы собраться с мыслями, и постучал.

Ответа не последовало.

Я постучал снова, сильнее. За дверью послышался шорох, потом звук шагов, неровных, с характерным прихрамыванием. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на ширину ладони.

В щели показалось лицо.

Это было лицо молодого человека лет двадцати пяти, не больше. Светлые, почти льняные волосы, всклокоченные после сна, бледная кожа, резкие скулы. У него были серые глаза, с лихорадочным блеском. На левой щеке красовался тонкий белый шрам, вероятно старый, заживший много лет назад. Он смотрел на меня настороженно, но без страха. Как смотрит человек, который давно готов к тому, что за ним придут.

— Кто вы? — спросил он по-французски, с сильным русским акцентом.

— Меня зовут Эмир-паша, — ответил я на том же языке. — Я муж Софьи Андреевны Вяземской. Нам нужно поговорить.

Он замер. Что-то промелькнуло в его глазах: удивление, злость, и что-то ещё, чего я не смог прочитать. Потом он медленно открыл дверь шире.

— Входите.

Комната была маленькой и убогой. Узкая кровать под серым одеялом, колченогий стол у окна, табурет. На столе стояла чернильница, а рядом было перо, и несколько исписанных листов бумаги. На полу валялся дорожный сундук, открытый, с разбросанными вещами. Пахло табаком и застоявшимся воздухом, и ещё чем-то кислым, что бывает в жилищах, где давно не открывали окон. Я отметил всё это машинально, привычкой человека, который всегда оценивает обстановку, прежде чем начать разговор.

Беклемишев закрыл дверь и, прихрамывая, отошёл к окну. Он не предложил мне сесть. Табурет в комнате был один, но я и не собирался садиться. Мы стояли друг напротив друга, разделённые шагом расстояния, и в этой тесноте воздух казался плотнее, чем должен был быть.

— Значит, вы и есть тот самый паша, — со злостью произнёс он. — Тот, которому её продали.

— Тот, за кого она вышла замуж, — поправил я. — Это разные вещи.

Он коротко усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.

— Для меня это одно и то же. Вы турок. Вы мусульманин. Вы чужой ей по крови и вере. Она не могла выйти за вас по своей воле.

— Вы так уверены в этом?

— Я знаю её. — Он сказал это с такой убеждённостью, что я на мгновение почти поверил ему. — Я знаю Софью Андреевну с детства. Мы выросли в одной губернии, наши семьи дружили. Она — тихая, кроткая девушка, которая любила музыку, книги и цветы. Она не создана для гаремов и чужих обычаев. Она не создана для вас!

Я смотрел на него и думал о том, что он говорит о женщине, которую я знаю совсем другой. Тихая? Кроткая? Софья, которая спорила со мной о температуре воды для чая, которая требовала карты, почвоведов и право вести дело, которая ставила условия османскому паше от имени султана, тихая и кроткая? Это было настолько далеко от истины, что я едва удержался от смеха.

— Вы описываете девушку, которой больше нет, — наконец сказал я, понимая, что молчание затянулось. — Люди меняются. Болезнь, замужество, новая жизнь… Всё это оставляет след. Та Софья, которую вы помните, осталась в России. Здесь живёт совершенно другая женщина. И эта женщина, позвольте вам заметить, счастлива.

Беклемишев сжал кулаки. Я увидел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев.

— Вы лжёте, — сказал он тихо. — Она не может быть счастлива здесь. Не может.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что я знаю, что такое счастье. И знаю, что вы — не то, что ей нужно.

Я не стал спорить. Спорить с одержимым это всё равно что спорить с ветром. Я просто смотрел на него и ждал, когда он выговорится. И он выговорился.

— Я получил её письмо, — сказал он вдруг, и я напрягся. — За месяц до её отъезда. Она писала, что её выдают замуж против воли. Что её тётка и дядюшка решили её судьбу, не спросив её согласия. Она писала, что боится. Что не хочет ехать в чужую страну. Что хотела бы остаться в России.

Я молчал, Беклемишев а смотрел на меня с вызовом, ожидая, что я начну оправдываться. Но я не собирался.

— У вас есть это письмо? — спросил я ровно.

Он запнулся.

— Оно… Оно было. Я не взял его с собой. Но я помню каждое слово.

— То есть доказательств у вас нет?

— Мне не нужны доказательства. Я знаю Софью. Она не стала бы писать такое, если бы не была несчастна.

Я вздохнул. Этот разговор становился утомительным. Я пришёл сюда не для того, чтобы выслушивать бред влюблённого юнца. Я пришёл, чтобы защитить свою жену.

— Господин Беклемишев, — сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая холодная отстранённость, которую я обычно приберегал для официальных переговоров. — Я выслушал вас. Теперь выслушайте меня. Софья Андреевна — моя жена. По закону, перед Богом и людьми. Она живёт в моём доме, она носит моё имя, и она сама сказала мне, что счастлива. Я не знаю, что было в том письме, которое вы получили. Может быть, оно было написано до её отъезда, когда она действительно боялась неизвестности. Но это не имеет значения. Потому что сейчас всё иначе. И если вы попытаетесь разрушить её жизнь своими письмами, слежкой и угрозами, я приму меры. Вы меня понимаете?

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Злость уступала место чему-то другому… Возможно отчаянию?