Я была счастлива. Впервые в жизни по-настоящему счастлива.

Но я не знала, что это счастье продлится всего несколько дней…

Я проснулся оттого, что луч солнца упал на моё лицо.

Это было странно. В моей спальне ставни всегда были задёрнуты, ведь я не любил просыпаться от света, привыкнув за годы службы вставать до рассвета. Но сейчас полоса яркого, почти зимнего солнца лежала поперёк кровати, и в этом свете я увидел её.

Софья спала рядом.

Она лежала на боку, подложив ладонь под щёку, и её волосы, растрёпанные после ночи, рассыпались по подушке тёмным шёлком. Дыхание её было ровным и глубоким, а на губах застыла едва заметная улыбка, словно ей снилось что-то хорошее. Одеяло сползло с её плеча, открывая нежную кожу, и я с трудом удержался от того, чтобы не коснуться её — просто чтобы убедиться, что она настоящая.

Она была настоящей! Она была моей!

Я лежал неподвижно, боясь её разбудить, и вспоминал прошедшую ночь. Всё, что было между нами: каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово, до сих пор стояло перед мои глазами с такой ясностью, что у меня перехватывало дыхание. Я не ожидал, что это будет так. Я думал, что знаю женщин, что понимаю их тела и их желания. Но Софья оказалась не такой, как все. В ней была какая-то удивительная смесь невинности и страсти, робости и решимости, которая обезоружила меня полностью. Временами она вела себя как женщина, знающая, чего хочет, и это не было притворством. А временами она казалась девушкой, впервые познающающей близость, и тогда я чувствовал себя одновременно и виноватым, и счастливым.

— Ты смотришь на меня, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Смотрю, — признался я. — Ты красивая, когда спишь.

— Это комплимент или жалоба на то, что я долго сплю?

— И то, и другое.

Софья открыла светлые глаза, посмотрела на меня. Потом потянулась, как кошка, и я почувствовал, как её нога под одеялом касается моей.

— Доброе утро, — хрипло прошептала она.

— Доброе.

— Ты всегда просыпаешься так рано?

— Всегда. Это привычка.

— Это плохая привычка. — Софья зевнула и перевернулась на спину. — Хорошо, что я не всегда её разделяю.

Я рассмеялся и притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Напротив, устроилась у меня на груди, и я почувствовал, как её пальцы лениво рисуют что-то на моей коже.

— Ты не жалеешь? — спросил я, и мой голос прозвучал серьёзнее, чем я хотел.

Софья приподнялась на локте и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я так любил: со смесью иронии и нежности.

— Если бы я жалела, я бы не осталась. И не проснулась бы здесь. — Она немного помолчала, а потом спросила. ю:-А ты жалеешь?

— Ни капельке!

Она улыбнулась и опустила голову обратно мне на грудь. Мы лежали так ещё долго. Может быть, час, а может, и больше. За окном начинался новый день: слышались голоса слуг, где-то внизу гремели посудой… Но в моей спальне время словно остановилось. И я был благодарен этому мгновению больше, чем всем победам и наградам, которые получил за свою жизнь.

Потом Софья всё-таки встала. Она накинула на своё обнаженное тело мою рубашку. Это было так трогательно и так неожиданно, что я замер, глядя на неё.

— Здесь прекрасный вид, — сказала она, приблизившись к окну и глядя на Босфор. — Я раньше не замечала. Из моей комнаты всё выглядит иначе.

— Теперь это и твоя комната тоже, — сказал я, поднимаясь и подходя к ней сзади. — Конечно, если ты захочешь.

Софья обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать. Потом она улыбнулась и кивнула.

— Я хочу…

Чуть позже мы вместе спустились к завтраку, и это было странно и правильно одновременно. Странно, потому что ещё неделю назад такое казалось невозможным. Правильно, потому что теперь иначе и быть не могло. Айше, сидевшая за столом с чашкой чая, подняла на нас глаза и замерла, как охотничья собака, почуявшая добычу. Её взгляд метнулся от меня к Софье, потом обратно, и на губах у неё заиграла такая откровенная улыбка, что я невольно нахмурился.

— Доброе утро, — пропела она. — Как спалось?

— Прекрасно, — ответил я ровно, садясь на своё место.

— А тебе, Софья?

— Тоже прекрасно, — ответила она, и голос её был спокоен, но я заметил, как порозовели её щёки.

Моя мать, сидевшая во главе стола, не сказала ни слова. Она лишь окинула нас долгим взглядом. Сначала меня, потом Софью, и вернулась к своей чашке кофе. Но я знал свою мать слишком хорошо, чтобы не заметить удовлетворения, промелькнувшего в её глазах. Она ждала этого. И, кажется, была довольна.

Завтрак прошёл спокойно, если не считать Айше, которая то и дело бросала на нас многозначительные взгляды. Лейла, как всегда, была сдержанна и деловита. Она что-то писала в своём блокноте, изредка поднимая голову, чтобы взять очередной кусок хлеба. И только когда я собрался уходить, она посмотрела на меня чуть дольше обычного.

— Эмир, — тихо сказала она, когда я проходил мимо. — Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно.

Я кивнул и отложил отъезд. Лейла не часто просила о разговоре, а если просила, значит, дело было серьёзным.

Мы прошли в кабинет. Лейла закрыла дверь и села в кресло, не дожидаясь приглашения. В руках у неё был всё тот же блокнот, но она не раскрыла его.

— Я получила сведения от своих людей в Трабзоне, — начала она без предисловий. — Пападопулос действует быстрее, чем мы думали. Вчера он оформил купчую на два участка из тех, что вы с Софьей определили как приоритетные. Один на южном склоне, а второй у реки.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Как он смог сделать это так быстро? Мы же отправили своих людей только три дня назад.

— Он предложил владельцам деньги, которых они не видели за всю жизнь. И ещё… Он действовал через местного чиновника, который, судя по всему, куплен англичанами. Наши люди даже не успели вступить в переговоры.

Я выругался сквозь зубы. Это был удар. Не смертельный, но чувствительный. Мы теряли время, а время было нашим главным врагом.

— Что ещё?

— Есть ещё кое-что. — Лейла помолчала, словно решая, стоит ли говорить. — Наш человек в Галате, тот, что искал Сергея Беклемишева, вышел на след. Вчера вечером он видел человека, подходящего под описание, у пансиона на улице Хаммальбаши. Хромота на левую ногу, светлые волосы, говорит по-русски с северным выговором. Он снял комнату на втором этаже.

Я замер.

— Ты уверена?

— Наш человек не стал бы докладывать, если бы не был уверен. Это он.

Я медленно выдохнул. Вот оно. Человек, который угрожал моей жене, был в двух шагах от моего дома. В том же городе, на той же улице, где я ходил каждый день. Мысль об этом была невыносима.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я узнала только сегодня утром.

Я кивнул. Это было логично. Лейла не стала бы тянуть с такой информацией.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовалась она.

— Для начала выяснить, что ему нужно. А уже потом решить, как от него избавиться.

— Ты не думаешь, что стоит просто поговорить с ним? Объяснить, что Софья замужем и не собирается возвращаться?

— Я думаю, что человек, который пишет письма со словами «Ваш навеки» и следит за чужой женой у окон, не станет слушать объяснений! — Я произнёс это резче, чем собирался. — Он одержим. Такие люди не понимают разумных доводов. Они понимают только силу.

Лейла смотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Ты боишься за неё.

— Да, — ответил я просто. — Боюсь.

— Тогда, может быть, тебе стоит рассказать ей о том, что мы нашли его? Она имеет право знать.

— Я расскажу. Но не сейчас. Сначала я хочу убедиться, что этот человек действительно опасен, а не просто безумен. Если он опасен, я приму меры. Если же безумен, найду способ отправить его обратно в Россию.

Лейла кивнула и встала.