— Я хочу остаться с вами сегодня, — сказала я просто. — Если вы этого хотите.

Он смотрел на меня несколько мгновений, и в его серо-голубых глазах, с чёрным ободком отражалось пламя. Потом он отложил бумаги, взял мои руки в свои и поднял меня, притягивая к себе.

— Я хочу этого с той минуты, как впервые увидел тебя, — сказал он, переходя на интимное «ты» и голос его был глубже и мягче, чем обычно. — Но я ждал, потому что не хотел торопить тебя. Не хотел, чтобы ты думала, будто я вижу в тебе только…

— Я знаю, — перебила я, тоже переходя на «ты».-Я знаю, что ты не такой. И я не хочу больше ждать.

Он встал, всё ещё держа мои руки, и повёл меня к двери. Мы поднялись по лестнице. Мимо комнаты Айше, мимо комнаты Лейлы, мимо покоев Гюльназ-ханым, и остановились у двери в его спальню. Он толкнул её, пропуская меня вперёд, и я вошла в комнату, которую прежде видела лишь мельком.

Это было большое помещение с высоким потолком и широкой кроватью под балдахином из тёмно-синего шёлка. На стенах висело оружие, карты, несколько книжных полок. У окна стоял массивный письменный стол. Пахло деревом, кожей и чем-то едва уловимым, что было его запахом.

Пока Эмир закрывал дверь, я стояла посреди комнаты и чувствовала, как внутри меня борются два человека. Первая была женщина из двадцать первого века, у которой были отношения, которая знала, что такое близость, и не считала её чем-то запретным или страшным. Вторая это настоящая Софья, тело которой никогда не знало мужчины, чистое и невинное, как первый снег.

Я не знала, как это объяснить. Не могла сказать Эмиру правду о том, кто я на самом деле. Но я знала, что рано или поздно он заметит. По моим реакциям, по моей неловкости, по тому, как я буду двигаться. И мне нужно было найти способ пройти через это, не выдав себя.

«Ладно, — подумала я, мысленно обращаясь к самой себе. — Ты современная женщина, Соня. Ты знаешь, что делать. Просто не торопись. И не забудь, что твоё новое тело будет испытывать всё это впервые. Будь осторожна».

— Ты уверена? — спросил Эмир, подходя ко мне сзади. Его голос стал тихим, почти неслышным.

— Уверена, — сказала я и повернулась к нему.

Он обнял меня медленно, словно давая мне время отступить. Его руки легли на мою талию, и я почувствовала их тепло через тонкую ткань платья. Я подняла лицо, и Эмир поцеловал меня. Неторопливо, глубоко, так, как будто у нас впереди была целая вечность.

Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом поцелуе. Его губы были мягкими и требовательными одновременно, и от их прикосновения по моему телу пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом. Я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце. Быстро, неровно, как и моё.

Эмир легко поднял меня на руки, словно я ничего не весила, и понёс к кровати. Опустил на прохладный шёлк покрывала, и я почувствовала, как прогибается подо мной матрас. Он лёг рядом, опираясь на локоть, и посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Ты красивая, — прошептал он, проводя пальцем по моей щеке. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел!

— Ты говоришь это всем женщинам? — спросила я, пытаясь вернуть себе привычную иронию.

— Я никому этого не говорил, — ответил он серьёзно. — Только тебе.

И он снова поцеловал меня. На этот раз медленнее, глубже, и его руки начали медленно, неторопливо исследовать моё тело через ткань платья. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как просыпается что-то древнее, что-то, что я так долго держала под замком.

Но где-то глубоко внутри всё ещё сидел страх. Тело настоящей Софьи никогда не знало мужчины, и я боялась не боли. Я боялась, что не смогу объяснить свою опытность, что выдам себя, что Эмир поймёт: перед ним не та женщина, за которую он меня принимает.

— Можно? — хрипло спросил он, касаясь застёжек на моём платье.

— Да, — выдохнула я. — Тебе можно всё.

Он расстегнул сначала одну застёжку, потом другую. Ткань скользнула с моих плеч, и я почувствовала прохладу воздуха на коже. Но мне не было холодно. Мне было жарко. Лёгкие и уверенные пальцы Эмира, спускались всё ниже, и я слышала собственное дыхание. Частое, прерывистое, чужое.

— Эмир, — прошептала я, и в этом имени было всё: просьба, согласие, обещание.

Он снял с меня остатки одежды, и я осталась обнажённой перед ним. Впервые в жизни я не чувствовала ни смущения, ни неловкости. Только странное, пьянящее чувство свободы. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни жадности, ни расчёта. Только восхищение, тёплое и глубокое.

— Ты прекрасна, — произнёс он с легкой хрипцой, и я поверила ему.

Потом он начал раздеваться сам, неторопливо, не сводя с меня глаз. Я видела его обнажённое тело, и это было совсем не то, что я могла себе представить. Он был сильным и в то же время уязвимым, и эта уязвимость тронула меня больше, чем его сила.

Он лёг рядом и снова начал целовать меня. Сперва в губы, потом в шею, в ключицы, спускаясь всё ниже. Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как под моими ладонями напрягаются его мышцы, как ускоряется его дыхание. Он касался меня так, словно я была чем-то драгоценным, чем-то, что нужно беречь, и это ощущение было новым и ошеломляющим.

— Софья, — прошептал он, поднимая голову. — Ты уверена? Мы можем остановиться.

Я на мгновение задумалась. В моей голове пронеслось сразу несколько мыслей. Первая, циничная, из двадцать первого века: «Ну наконец-то, интересно, как это будет в девятнадцатом веке. В сериалах всегда красиво, но в жизни обычно неловко и не так гладко». А вторая испуганная, из тела настоящей Софьи: «Это будет больно. И я не знаю, что делать». И третья, тихая, но самая сильная, из самого сердца: «Я хочу его. Несмотря ни на что, я хочу его».

— Не смей останавливаться, — ответила я, и он тихо рассмеялся.

Этот смех разрядил напряжение, и всё, что было после, стало проще и естественнее. Он вошёл в меня медленно, осторожно, и я почувствовала боль. Короткую, острую, а потом растворившуюся в чём-то другом. Я вцепилась в его плечи, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Он замер, почувствовав моё напряжение.

— Больно? — спросил Эмир, и в его голосе было столько тревоги, что я почти рассмеялась.

— Уже нет, — прошептала я, хотя это было не совсем правдой. — Продолжай. Только медленно.

Он кивнул и начал двигаться: осторожно, словно боялся причинить мне вред. И постепенно боль утихла, уступив место чему-то другому: тёплому, нарастающему, как морская волна. Я обняла его крепче, прижимаясь к нему всем телом, и почувствовала, как между нами исчезают последние преграды. Его дыхание смешивалось с моим, его руки держали меня так крепко, словно он боялся, что я исчезну. А я держала его, и мне казалось, что ничего важнее в жизни не было и уже не будет.

Потом, когда всё закончилось, мы лежали, переплетя ноги, и слушали, как дождь барабанит по крыше. Рука Эмира лежала на моей талии, и я чувствовала её приятную тяжесть.

— Ты плачешь? — спросил он вдруг, приподнимаясь на локте.

Я и сама не заметила, что по моим щекам текут слёзы. Смахнув их, я улыбнулась.

— Нет. Точнее, да. Но это хорошие слёзы.

— Я не знал, что бывают хорошие слёзы.

— Теперь знаешь.

Я лежала и думала о том, что только что произошло. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, у меня были мужчины. Были отношения, даже романы. Но не было ничего похожего на это. Это было не просто физическое удовольствие. Это было слияние душ, которое я всегда считала выдумкой писателей. Но теперь я знала, что это не выдумка. Это правда!

— О чём ты думаешь? — спросил Эмир, поглаживая мою спину.

— О том, что всё оказалось не так, как я ожидала.

— Лучше или хуже?

— Лучше. Гораздо лучше.

Он поцеловал меня в макушку и ничего не сказал. Но я знала, что он улыбается.

Ночью я проснулась оттого, что он снова притянул меня к себе и поцеловал в шею. И я ответила, и мы снова любили друг друга. В это раз медленнее, спокойнее, но не менее глубоко. А под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь ставни, я лежала в объятиях Эмира и думала, что счастье — это не миг. Счастье — это мгновения, которые складываются в одно долгое, непрерывное дыхание.