Здесь, в Константинополе, сериалов не было, кофе я пока только пробовала (и он мне, честно говоря, не слишком нравился. Слишком густой, слишком горький, слишком резкий после тонких чайных оттенков, к которым привык мой язык технолога), зато завтраки были великолепны. Сегодня Дуняша, уже успевшая сдружиться с местной кухаркой, принесла мне поднос с белым овечьим сыром, свежим экмеком(турецкий хлеб, чем-то похожий на наш батон), оливками и маленькой чашечкой чая, заваренного по моему собственному наставлению. Я сделала первый глоток и удовлетворённо кивнула: уже лучше. Кухарка наконец перестала кипятить воду до состояния пара и научилась прогревать заварочный чайник перед тем, как засыпать в него лист. Маленькая победа, но из таких побед и состояло моё обживание в этом доме.

— Княжна, вы бы поторопились, — сказала Дуняша, поправляя складки моего платья на спинке стула. — Гюльназ-ханым велела передать, что нынче утром у неё важный разговор с вами.

Я отставила чашку. Важный разговор с Гюльназ-ханым мог означать всё что угодно: от новой примерки платьев до очередного наставления о том, как подобает вести себя жене паши. За эти три недели я уже усвоила, что мать Эмира была женщиной, которая никогда не говорила просто так. Каждое её слово имело вес и цель, и если она звала меня утром к себе, значит, у неё созрело какое-то решение, которое она собиралась до меня донести.

— Хорошо, — сказала я. — Помоги одеться. Что-нибудь подходящее для серьёзного разговора.

Дуняша кивнула и принялась за работу. За эти недели она тоже изменилась: уже не крестилась на каждом шагу, завидев служанок в шароварах, и не ойкала, когда мимо проходила Лейла с неизменной кипой бумаг. Османский дом понемногу принимал нас, и мы понемногу принимали его, правда, каждая по-своему. Дуняша принялась учить турецкие слова у местных служанок и уже могла объясниться на кухне, хотя её турецкий звучал пока как русский с вкраплениями татарского. Я же учила язык по книгам из библиотеки Эмира, благо там обнаружился французско-турецкий словарь, и по расспросам Айше, которая с каждым днём становилась всё разговорчивее.

Кстати, об Айше. С ней у меня за эти недели начало складываться нечто похожее на дружбу, осторожную, с оглядкой, но всё же дружбу. Она приходила ко мне по вечерам, когда дом затихал, и мы сидели в моей комнате, пили чай и разговаривали. Вернее, она задавала бесконечные вопросы о России, о Европе, о том, как живут женщины в других странах, а я отвечала, стараясь не выдать себя слишком глубокими знаниями будущего. Иногда, когда мои ответы звучали слишком уж необычно, она замолкала и смотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, но вопросов не задавала. Кажется, она списывала мои странности на то, что я «русская и северная», и это объяснение её вполне устраивало.

С Лейлой отношения оставались сложнее. Я не могла понять её. В сериалах, которые я пересмотрела в прошлой жизни, женщины с таким положением в доме обычно были либо злодейками, либо скрытыми союзницами героини. Лейла не была ни той, ни другой. Она была спокойной, деловитой и неизменно корректной, и от этого ещё более непонятной. Она не делала колких намёков, не пыталась меня задеть, не искала случая остаться с Эмиром наедине, по крайней мере на моих глазах. Но при этом она явно знала о нём то, чего не знала я, и это создавало между нами невидимый барьер, который я пока не решалась перейти.

Эмир… О, Эмир был отдельной темой для размышлений. За три недели нашего брака он ни разу не переступил порог моей спальни. Это, впрочем, меня скорее устраивало, чем огорчало. Я не была готова к физической близости с человеком, которого всё ещё воспринимала как незнакомца, хотя и очень красивого незнакомца. Но что-то между нами менялось, медленно, почти незаметно, как меняется цвет чая, настаиваясь в горячей воде. Он стал задерживаться за ужином дольше, чем требовал этикет. Задавал вопросы, не формальные, как в первые дни, а настоящие: о моём детстве, о книгах, которые я читала, о том, как устроено хозяйство в русских имениях. Он слушал мои ответы с той же напряжённой внимательностью, с какой я сама слушала чайный лист, определяя его качество. И иногда, в редкие моменты, он смотрел на меня так, словно видел перед собой не политический трофей, а живого человека. Это было приятно, и немного пугало.

В это утро, спускаясь в покои Гюльназ-ханым, я размышляла обо всём этом и не сразу заметила, что дом как-то особенно тих. Обычно по утрам здесь кипела жизнь: служанки сновали с подносами, где-то хлопали двери, со двора доносились голоса садовников, а из кухни тянулся запах свежеиспечённого хлеба. Сегодня же всё словно замерло, и только тихий плеск фонтана в холле нарушал эту необычную тишину.

Покои Гюльназ-ханым находились на первом этаже, в той части дома, которая выходила окнами в сад. Я постучала в высокую резную дверь и, услышав негромкое «войдите», переступила порог.

Комната была просторной и сумрачной, свет проникал сквозь закрытые ставни, оставляя на коврах узорчатые тени. Гюльназ-ханым сидела на низком диване у окна, облачённая в домашнее платье из тёмно-синего бархата, расшитое серебром. Рядом с ней на мраморном столике стоял поднос с кофе и лукумом. Она жестом указала мне на диван напротив, и я села, стараясь держать спину прямо, как она сама меня учила.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она по-французски, оглядев меня с ног до головы. — Это платье тебе идёт.

Я поблагодарила, хотя комплимент был скорее оценкой. Действительно, сегодня на мне было одно из тех новых платьев, что сшили после свадьбы: антери бирюзового цвета, поверх которого был надет елек из тёмно-синего бархата, оттенявший цвет глаз. Айше помогла мне выбрать ткани, и теперь я чувствовала себя в этом наряде если не совсем своей, то хотя бы не чужой.

— Ты уже почти месяц в этом доме, — продолжала Гюльназ-ханым, беря в руки кофейную чашечку. — Я наблюдала за тобой. Ты не плачешь, не жалуешься, не просишься обратно в Россию. Ты учишь язык, учишь наши обычаи, ладишь с Айше и не ссоришься с прислугой. Это хорошо. Но я хочу спросить тебя кое о чём.

— Спрашивайте, — сказала я спокойно, хотя внутри всё подобралось.

Гюльназ-ханым помолчала, словно обдумывая формулировку.

— Ты знаешь, почему этот брак состоялся, — произнесла она наконец. — Политика. Торговля. Договор между нашими странами. Мой сын никогда не выбрал бы себе жену, которую ему навязывают другие. Я тоже никогда не выбрала бы невестку, которую не знаю. Но мы имеем что имеем, и мы должны жить вместе. Я хочу понять, на что ты готова ради этого дома и ради моего сына.

Я смотрела на неё, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. Испытание? Угроза? Или, может быть, предложение, то самое, которое я должна была разглядеть вовремя?

— Я готова делать то, что должна делать жена, — ответила я, тщательно подбирая слова. — Управлять хозяйством, помогать вашему сыну во всём, что касается его дома, и не делать ничего, что могло бы опорочить его имя. Но я не знаю, достаточно ли этого. Вы хотите от меня чего-то большего?

Гюльназ-ханым посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах, серо-голубых, с чёрным ободком, таких же, как у Эмира, что-то промелькнуло. Не одобрение, нет, но, возможно, зачаток уважения.

— Ты задаёшь правильные вопросы, — сказала она. — Это больше чем я ожидала. Но я хочу, чтобы ты задавала их не только мне. Ты видела моего сына. Ты видела, как он работает, как он устаёт, как он возвращается домой затемно. Ты знаешь, что у него есть дела, о которых он не говорит никому. И ты знаешь, что в этом доме есть люди, которые помогают ему больше, чем может помочь жена.

Я почувствовала, как внутри у меня всё напряглось. Вот оно. Разговор о Лейле.

— Вы имеете в виду Лейлу-ханым, — сказала я ровно.

— Да. — Гюльназ-ханым не отвела взгляда, и я оценила её прямоту. — Ты не спрашивала о ней ни меня, ни Айше, ни слуг. Это говорит о твоём уме. Но я скажу тебе то, что ты должна знать. Лейла не любовница моего сына. Она никогда ею не была. Она живёт в этом доме, потому что мой сын спас ей жизнь и дал ей защиту. Она служит ему верой и правдой, и я не позволю никому, включая тебя, оскорблять её подозрениями.