Айше, заметив, что я справилась сама, кивнула одобрительно и опустилась на мраморную скамью, похлопав ладонью по месту рядом с собой. Я села. Скамья была тёплой и удивительно приятной на ощупь, и пар, обволакивавший тело, расслаблял мышцы так, словно я погружалась в горячую воду.

— У тебя хорошая кожа, — заметила Айше, разглядывая меня с тем же оценивающим любопытством, с каким она смотрела на меня в первый день. — У русских женщин всегда такая светлая кожа?

— Не у всех, — ответила я. — У тех, кто живёт на севере, да. У тех, кто южнее, темнее.

— А ты с севера?

— Из Тверской губернии. Это довольно далеко на север от Москвы. Зимой там много снега, а летом комары.

Айше хихикнула и тут же прикрыла рот ладошкой, словно смеяться в хамаме было неприлично. Но глаза её блестели весело, и впервые за всё время нашего знакомства я увидела в ней не настороженную сестру османского паши, а просто молодую девушку, которой хочется поболтать и посмеяться. Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня все последние дни, начинает понемногу отпускать, растворяясь в горячем пару.

— Расскажи мне что-нибудь о России, — попросила Айше, подзывая служанку, которая появилась откуда-то из пара с медным тазом в руках. — Я никогда там не была и, наверное, никогда не буду. Какие там дома? Какие платья носят? Правда ли, что русские царицы носят бриллианты каждый день, даже за завтраком?

Служанка тем временем налила мне на плечи тёплой воды, достаточно тёплой, чтобы кожа отозвалась благодарной дрожью, но не настолько горячей, чтобы обжечь, и принялась медленно растирать мою спину грубой шёлковой рукавицей. Ощущение было неожиданным и странным, но приятным: кожа словно просыпалась от долгого сна, начинала дышать, впитывать влагу и тепло. Я закрыла глаза и начала рассказывать, о России, о Петербурге, который настоящая Софья видела в детстве и о котором у меня сохранились обрывочные, но яркие воспоминания, о заснеженных полях, о балах и самоварах. Айше слушала, время от времени вставляя вопросы, и постепенно наша беседа перетекла из русских тем в османские: она принялась расспрашивать меня о том, нравится ли мне Стамбул, видела ли я уже султанский дворец, пробовала ли настоящий турецкий кофе.

— Кофе ещё не пробовала, — призналась я. — Только тот чай, что подавали в первый день.

Айше поморщилась.

— Это был плохой чай. — сказала она без обиняков. — Ты была права тогда, хотя матушка рассердилась. У нас в доме заваривают чай слишком крепко, я тоже не люблю. Но я думала, что это просто... Ну, что чай всегда такой. А ты сказала, что он может быть другим. Это правда?

— Правда. Чай может быть очень разным. Существуют сотни сортов, и каждый требует своего способа заваривания. Температура воды, время настаивания, посуда, даже погода за окном, всё это влияет на вкус.

Айше посмотрела на меня с недоверием, но и с явным интересом.

— Ты говоришь, как мой брат, когда он рассуждает о военной тактике, — заметила она. — У него тоже всё всегда сложно и зависит от сотни мелочей. Может быть, поэтому он на тебя так смотрит.

— Как «так»? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Как будто ты — задача, которую он ещё не решил. — Айше улыбнулась, обнажая мелкие белые зубы. — Эмир не любит нерешённых задач. Он будет думать о тебе, пока не поймёт, что к чему. Это хорошо. Он о многих людях вообще не думает.

Я не нашлась, что ответить. Служанка уже закончила скрабировать мою кожу и перешла к мытью волос. Мягкими, пахнущими розами, и движениями которые успокаивали и расслабляли. Я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать: горячую воду, скользящую по лицу, аромат розового масла, которым была пропитана мочалка, приглушённый свет, льющийся сквозь круглые отверстия в куполе.

Может быть, думала я, это и есть тот самый восточный покой, о котором я столько читала и смотрела в сериалах. Может быть, здесь, в хамаме, сходятся все пути и развязываются все узлы. Может быть, именно здесь решаются дела и заключаются союзы, которые потом выходят наружу в виде политических решений и военных походов. И если так, то я только что сделала важный шаг: завоевала расположение сестры моего мужа, пусть пока и небольшое.

Потом мы переместились в холодную комнату, не холодную по-настоящему, а просто менее жаркую, чем парная, и служанки принесли простыни, пахнущие лавандой, в которые нас завернули, как коконы. Гюльназ-ханым уже сидела там, величественная и довольная, и Лейла, которую я почти не видела всё время, что мылись, тоже оказалась рядом. Её волосы, ещё влажные после мытья, лежали на плечах, и в мягком свете хамама она выглядела такой умиротворённой и прекрасной, что у меня на мгновение перехватило дыхание от невольной зависти. Нет, не зависти, скорее восхищения. Такой красоте можно было только удивляться, её невозможно было воспроизвести или украсть.

— Теперь ты готова, — сказала Гюльназ-ханым, оглядывая меня. — Кожа чистая, волосы убраны, тело расслаблено. Хорошая невеста должна входить в брак спокойной и ясной, как вода в Босфоре.

Я поблагодарила её и позволила увести себя обратно в дом, где уже ждало свадебное платье, сшитое в спешке за эти несколько дней, но всё же достаточно красивое: белый шёлк, расшитый серебряными нитями, с длинным шлейфом и кружевным воротником, закрывавшим горло. Османские портнихи, работавшие под руководством Гюльназ-ханым, постарались соединить восточные и европейские традиции, так что платье получилось странным, но удивительно гармоничным. Ни русским, ни турецким, а каким-то особым, созданным специально для этого случая и для этой невесты.

Сама церемония прошла, как я и ожидала, без лишней помпы и без русской душевности, к которой я, честно говоря, всё равно не привыкла за четыре месяца в теле настоящей Софьи. Мы с Эмиром стояли перед кади — судьёй, который был приглашён в дом специально для этого случая, и повторяли слова, которых я не понимала, потому что произносили их на арабском языке, а не на французском и не на турецком. Эмир, впрочем, понимал: я видела, как сосредоточенно он хмурился, когда имам читал суры из Корана, и как твёрдо он произносил свою часть брачного договора. Потом настал мой черёд. Мне подсказали, что нужно произнести формулу согласия, и я произнесла её, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Я не знала, что именно говорю, но понимала главное: я соглашаюсь быть женой этого человека по мусульманскому обряду, сохраняя при этом свою христианскую веру, что было исключением из правил, дарованным особым разрешением шейх-уль-ислама.

Когда всё закончилось и кади объявил нас мужем и женой, Эмир повернулся ко мне и посмотрел долгим, испытующим взглядом. В его глазах, серо-голубых, обведённых чёрным, я не прочла ни тепла, ни враждебности, ни даже любопытства, которое заметила раньше. Только какое-то странное, напряжённое ожидание, словно он ждал от меня чего-то, чего я ещё не сделала. Потом он медленно наклонил голову, коснулся губами моего лба, лёгкое, почти невесомое прикосновение, и отошёл в сторону, к мужчинам, которые ждали его с поздравлениями.

Вот так я стала женой.

После церемонии состоялся званый ужин, на который собрались родственники Эмира и несколько дипломатов из русского посольства (последние смотрели на меня с тем же любопытством, с каким смотрели на меня все остальные, но ещё и с примесью какой-то настороженной гордости, словно я была их личным достижением, их экспонатом на османской ярмарке). Я сидела во главе стола рядом с Эмиром, который почти не разговаривал со мной, а только вежливо улыбался гостям и произносил положенные тосты на французском и турецком. Я старалась соответствовать: ела медленно, пила мало, поддерживала разговор с русским послом, который расспрашивал меня о здоровье и благосклонно кивал, когда я отвечала, что всем довольна. Я не была довольна. Я была измучена, оглушена и совершенно не понимала, что теперь будет. Но говорить об этом вслух не собиралась.

Наступил вечер, гости разъехались, слуги убрали со столов, и дом снова погрузился в ту особую тишину, какая бывает только после долгого и шумного праздника, когда все звуки впитаны коврами и портьерами, и остаётся только далёкий плеск Босфора где-то внизу. Меня проводили в ту же гостевую спальню, которую я занимала до церемонии, и я поняла, что сегодня, и возможно, ещё много дней, ничего не изменится. Эмир не придёт. Он остался в своей половине дома, и дверь между нами была такой же реальной и ощутимой, как граница между нашими государствами, которую мы были призваны соединить.