Меня это, честно говоря, вполне устраивало. Мне нужно было время. Время, чтобы привыкнуть, освоиться и понять, как жить дальше.

Следующие несколько недель я посвятила именно этому: привыканию. И начала с одежды.

Та одежда, которую я привезла с собой из России, не годилась для Константинополя почти ни с какой точки зрения. Она была скроена для северного климата. Шерсть, сукно, плотные ткани, закрытые воротники, и в мягкой, влажной осени Босфора я в ней просто задыхалась. Кроме того, она была скроена для русской женщины, а не для османской жены, и, как я быстро поняла, одежда в этом мире была не просто тканью и нитками, а языком. По платью можно было прочитать статус, положение, характер и даже намерения человека. Мои русские платья говорили: «я чужая». А мне нужно было, чтобы они говорили что-то другое.

Поэтому через несколько дней после свадьбы я набралась смелости и попросила аудиенции у Гюльназ-ханым. Аудиенции, потому что иначе назвать визит в её покои было нельзя: мать Эмира управляла женской половиной дома так же твёрдо и властно, как её сын управлял делами за его пределами, и просто так зайти к ней поболтать было невозможно. Нужно было просить разрешения. Нужно было ждать, когда она назначит время. Нужно было входить с поклоном и стоять, пока она не предложит сесть.

Всё это напоминало мне сцены из «Великолепного века», где Хюррем-султан входила к валиде-султан с трепещущим сердцем и гордо поднятой головой. Я, разумеется, не была Хюррем, а Гюльназ-ханым не была валиде, но ощущение драматической торжественности момента от этого не уменьшалось, и я ловила себя на том, что беззвучно напеваю про себя мелодию из заставки сериала(исключительно для поднятия боевого духа.)

Гюльназ-ханым приняла меня в своих покоях. Это была просторная комната с окнами в сад, где на низких диванах громоздились горы шёлковых подушек, а на мраморном столике стоял поднос с неминуемым кофе. Она выслушала мою просьбу — помочь мне разобраться в османском платье, — и на её лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

— Я думала, когда же ты попросишь, — сказала она, поднося к губам крошечную кофейную чашечку. — Русские платья, конечно, хороши для русской зимы, но здесь они ни к чему. Кроме того, жена Эмира-паши должна выглядеть соответственно своему положению, а не как приезжая гувернантка.

Я проглотила «гувернантку» молча, хотя внутри меня всё заклокотало. Гюльназ-ханым явно умела говорить вещи, которые балансировали на грани между заботой и оскорблением, и делала это с таким мастерством, что нельзя было понять, хотела ли она меня задеть или просто не задумывалась о том, как звучат её слова. Я решила считать, что не задумывалась. Пока.

Тем же вечером в мою комнату внесли несколько больших сундуков, и началось то, что я про себя назвала курсом молодого османского бойца. Гюльназ-ханым, Айше и Лейла — все трое явились в мою спальню и расселись на диванах, как зрительницы в театре, в то время как служанки принялись извлекать из сундуков ткани, платья, шаровары, пояса и головные уборы.

— Начнём с основ, — сказала Гюльназ-ханым тоном профессора, приступающего к лекции. — Османская женщина благородного происхождения носит несколько слоёв одежды. Нижний слой — шаровары и тонкая рубашка, шёлковая или хлопковая, по сезону. Поверх рубашки — антери, длинное платье с узкими рукавами, которое может быть распашным или глухим. Поверх антери — кафтан или жилет, который называется «елек». И наконец, когда ты выходишь из дома, ты надеваешь ферредже — верхнее платье с капюшоном, которое скрывает всё, кроме лица, а лицо закрываешь яшмаком — специальной вуалью. Ты поняла?

Я кивнула, хотя на самом деле пыталась запомнить названия и соотнести их с теми образами, которые видела в сериалах. В сериалах, конечно, все эти слои выглядели сногсшибательно, но сейчас, глядя на ворох тканей, я понимала, что самостоятельно облачиться во всё это будет почти невозможно. К счастью, у меня была Дуняша, и теперь, похоже, к ней присоединятся новые служанки, выделенные Гюльназ-ханым.

— А теперь, — продолжала Гюльназ-ханым, делая знак служанкам, — давай посмотрим, что тебе подойдёт.

Они меня раздели. Это было неловко, стоять перед тремя чужими женщинами в одной сорочке, пока служанки снимали с меня мерки прямо поверх ткани, но я снова напомнила себе, что героини турецких сериалов проходят через куда более унизительные испытания и не жалуются. Я тоже не буду жаловаться.

Потом началась примерка, и вот тут я неожиданно для себя увлеклась. Ткани, вот что поразило меня в первую очередь. Шёлк такой плотности, что он струился сквозь пальцы, как вода, но при этом держал форму. Бархат глубокого гранатового цвета, который менял оттенок в зависимости от освещения. Парча, расшитая золотой и серебряной нитью с таким мастерством, что казалось, будто узоры растут из самой ткани, а не нанесены сверху. И конечно, хлопок. Тончайший, полупрозрачный, прохладный на ощупь, идеальный для нижних рубашек и шаровар.

— У тебя хороший вкус, — вдруг сказала Лейла, когда я дольше обычного задержала руку на отрезе бирюзового шёлка. — Бирюза тебе пойдёт. У тебя светлая кожа, и этот цвет подчеркнёт её, а не сделает бледной.

Я посмотрела на неё, ожидая подвоха, но Лейла не улыбалась насмешливо, она разглядывала ткань с тем же деловым видом, с каким я разглядывала чайные листья. И я поняла, что она действительно пытается помочь. Это было неожиданно и немного сбивало с толку, потому что я до сих пор не знала, кем эта женщина приходится моему мужу и как мне к ней относиться. Но сейчас, когда она стояла рядом и обсуждала оттенки шёлка, как обычная женщина обсуждает с другой женщиной наряды, я решила, что враждовать с ней по меньшей мере глупо. По крайней мере, пока я не знаю всей правды.

— Спасибо, — сказала я. — Ты очень добра.

— Я не добра, — ответила Лейла спокойно, — я практична. Если ты будешь хорошо одета, это пойдёт на пользу дому, а не только тебе. Жена паши — это лицо паши. Запомни это.

Я запомнила. И через несколько часов, когда примерка наконец закончилась и мне оставили целый гардероб новых платьев на любой случай. Домашние, выходные, для приёмов, для ужинов, я стояла перед зеркалом и смотрела на незнакомку в бирюзовом антери, расшитом серебром. Незнакомка смотрела на меня, и в её глазах, обведённых лёгкой сурьмой (Айше настояла на том, чтобы попробовать), светилось что-то новое. Это было любопытство, смешанное с осторожной надеждой.

Я становилась другой. Не Софьей Вяземской, не Софьей из будущего. А кем-то третьим. И этот третий человек пока был мне самой незнаком, но я чувствовала, что он мне понравится, когда я наконец с ним познакомлюсь.

С пищей дела обстояли сложнее.

Османская кухня, как я быстро убедилась, имела мало общего с тем, что я привыкла есть в России. И совсем ничего общего с тем, что я ела в своей прошлой жизни, где мой рацион состоял в основном из риса, куриной грудки и бесконечных образцов чая, которые я дегустировала в течение рабочего дня. Здесь же еда была... Другой. Не хуже и не лучше, просто другой, и моему желудку, привыкшему к русским щам и кашам, требовалось время, чтобы принять это разнообразие.

Первое, что меня поразило, это количество специй. Русская кухня, которую я знала по нескольким месяцам жизни в вяземском доме, была простой и сытной: мясо, капуста, картофель, хлеб, изредка рыба, и всё это приправлено солью, перцем и укропом, очень большим количеством укропа. Османская кухня была другой вселенной. Здесь всё было приправлено, промариновано, присыпано или пропитано: шафран окрашивал рис в золотистый цвет, тмин придавал мясу остроту, корица и гвоздика проникали в сладкие блюда и в некоторые мясные, мята и укроп соседствовали с чесноком в холодных закусках.

Завтрак в доме Эмира-паши был лёгким. Белый овечий сыр, маслины, свежий хлеб, который здесь называли «экмек», немного мёда, иногда варёные яйца и обязательно чай или кофе. Я поначалу удивлялась: как можно жить на таком скудном, по русским меркам, завтраке? Но уже через несколько дней поняла, что после завтрака здесь не голодали, а просто ждали обеда, который подавали рано, около полудня, и ужина, который наступал поздно, после захода солнца. И обед, и ужин были плотными, многосоставными, и каждый раз стол накрывали так, словно ждали по меньшей мере султана.