— Это тебя задело?

— Это меня насторожило.

Лейла помолчала, перебирая пальцами кисточку пояса. Потом подняла на меня свои глаза. Тёмно-медовые, глубокие, слишком много понимающие для женщины её возраста и положения.

— Ты боишься, что она окажется умнее, чем тебе хотелось бы, — сказала она тихо. — И что она не станет сидеть в гареме, вышивать и ждать, пока ты соизволишь обратить на неё внимание. Ты боишься, что она потребует от тебя большего, чем ты готов дать.

— Я ничего не боюсь, — сказал я резче, чем следовало.

— Тогда почему ты злишься?

Я открыл рот, чтобы возразить, и осёкся. Потому что она была права, чертовка, как всегда была права! Я действительно злился. Не на княжну, на себя. На то, что она сумела задеть меня за живое за какие-то четверть часа, хотя я дал себе слово оставаться равнодушным. На то, что её необычные глаза и странные речи о чае зацепились где-то в моём сознании и не желали оттуда уходить. На то, что я смотрел на неё и думал не о торговом договоре, не о воле султана, а о том, как она поведёт себя завтра, и послезавтра, и через месяц, когда привыкнет к этому дому и перестанет притворяться покорной.

Лейла поднялась с дивана и подошла ко мне. Близко. Так близко, как не позволяла себе ни одна другая женщина в этом доме. Положила руку на мой рукав.

— Эмир, — сказала она, и её голос стал мягче, женственнее, в нём появилась та теплота, которую она обычно прятала за колкостями и насмешками. — Ты мой друг. Может быть, единственный настоящий друг, который у меня остался. И я скажу тебе то, что ты не хочешь слышать: эта девушка может стать для тебя либо большой удачей, либо большой бедой. Всё зависит от того, как ты с ней поступишь.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Лейла была ниже меня почти на голову, и сейчас, стоя рядом, она казалась очень юной и очень хрупкой. совсем не той уверенной в себе женщиной, какой она была всегда. Я вдруг подумал о том, как давно мы знакомы, и о том, сколько всего нас связывает, и о том, что никто в этом доме, даже моя мать, не знает всей правды о Лейле. О том, откуда она пришла. О том, что она пережила. О том, почему она осталась здесь и почему я никогда не позволю ей уйти.

— Я не обижу её, — сказал я. — Если ты об этом беспокоишься.

— Я беспокоюсь не о ней, — ответила Лейла и убрала руку с моего рукава. — Я беспокоюсь о тебе. Ты слишком привык всё контролировать, Эмир. Но люди — не армия, и брак — не военная кампания. Здесь не бывает окончательных побед. Здесь бывает только ежедневный труд.

Она повернулась и вышла из гостиной прежде, чем я успел ответить. Её шаги затихли в коридоре, и я снова остался один.

Я стоял у окна и смотрел, как ветер гонит по Босфору мелкую серую рябь, и думал о том, что Лейла, как всегда, попала в точку. Я действительно привык всё контролировать. Я строил свою жизнь, как строят крепость: камень за камнем, продуманно, без слабых мест. Военная карьера. Дипломатическое влияние. Уважение султана. Дом на Босфоре, где всё устроено по моему вкусу и где никто не смеет нарушать заведённый порядок. Мать, которую я почитаю. Сестра, которую я оберегаю. Лейла, которую я защищаю, и которая защищает меня в ответ, потому что мы с ней связаны чем-то, что сильнее крови, хотя никто в этом доме не знает, чем именно, и никогда не узнает, если я смогу это предотвратить.

И теперь в эту крепость вошла чужая женщина. Вошла с высоко поднятой головой и с разговорами о чае, которые поставили под сомнение всё, что я знал о русских княжнах.

Я отошёл от окна и направился к двери. Мне нужно было подумать. А думать лучше всего получалось в маленьком кабинете на втором этаже, куда никто не заходил без моего разрешения и где меня ждали бумаги, требующие внимания: доклады из военного министерства, письма от французского посла, проект нового торгового устава. Всё то, что составляло мою настоящую жизнь и что не имело никакого отношения к женщине, которая сейчас распаковывала свои сундуки в гостевой спальне.

Но когда я поднимался по лестнице, мои мысли снова и снова возвращались к ней. К тому, как она стояла на пристани. Высокая, тонкая, в своём нелепом дорожном платье, с лицом, которое казалось бы безмятежным, если бы не глаза. Глаза, которые смотрели на всё с цепким, оценивающим вниманием. Глаза, которые ничего не упускали. Ни моего холодного поклона, ни настороженных взглядов моей матери, ни присутствия Лейлы на отдельном пуфе.

Кстати, о Лейле. Я почувствовал укол совести, впрочем, сразу же подавленный. Я знал, что должен был представить её княжне. Знал, что её положение в доме выглядит двусмысленным и что любая новая жена, появившись здесь, немедленно начнёт задавать вопросы. Но я не мог заставить себя произнести эти слова. Потому что сказать «это Лейла, она живёт в моём доме» — значило либо солгать, либо сказать правду, которая была слишком опасной. А сказать «это Лейла, моя…» — тут я вообще не знал, какое слово подходит. Она не была моей любовницей, как, вероятно, решила княжна. Но она не была и просто другом, и не была родственницей, и не была никем из тех, кого легко объяснить постороннему человеку за три минуты вежливой беседы.

Лейла была Лейлой. Этого должно было хватить. Но я знал, что княжне этого не хватит.

В кабинете было сумрачно. Я зажёг лампу, хотя за окном ещё только начинало смеркаться, и сел за письменный стол. Массивный, французской работы, с бронзовыми ручками и зелёным сукном на столешнице. Этот стол я выписал из Парижа пять лет назад, когда вернулся в Константинополь и понял, что не могу работать за низким восточным столиком, поджав ноги и сидя на подушках. Моя мать тогда покачала головой и сказала, что Европа испортила меня. Моя сестра Айше, которой тогда было шестнадцать, принялась вертеться вокруг стола и разглядывать каждую деталь с тем жадным любопытством, с каким она разглядывала всё европейское. И только Лейла, увидев стол, сказала: «Наконец-то. Теперь ты сможешь работать, а не мучиться».

Лейла всегда понимала меня лучше, чем все остальные, включая мою собственную мать. Может быть, именно поэтому она до сих пор жила в моём доме, хотя прошло уже почти четыре года с того дня, когда я привёз её сюда.

Тот день я помнил с такой ясностью, словно он был вчера. Холодный ноябрьский вечер пятьдесят второго года. Я только что вернулся из инспекционной поездки по восточным провинциям и собирался провести вечер дома, в тишине, разбирая накопившиеся бумаги. Вместо этого меня вызвали в порт: таможенная стража задержала судно, шедшее под черкесским флагом. На борту обнаружили девушек. Совсем юных, почти детей, которых везли для продажи на невольничьем рынке. Я должен был оформить бумаги и отправить девушек в приют, но одна из них, самая старшая, отказалась идти. Она держалась за поручни корабля мёртвой хваткой и требовала, чтобы ей дали говорить с командиром. Командиром оказался я.

Девушке было двадцать два года, хотя выглядела она на восемнадцать. Голод и побои делают людей моложе их лет, странным образом. У неё были спутанные чёрные волосы, разорванное платье и глаза, в которых горело такое бешенство, что даже старый таможенный чиновник, повидавший на своём веку всякое, отступил на шаг. Она сказала, что она не рабыня. Она сказала, что она из знатного черкесского рода, что её похитили и что она требует, чтобы её выслушали.

Я выслушал. Она говорила на хорошем французском, с акцентом, но правильном, и каждое её слово дышало такой яростью и таким достоинством, что я понял: она не лжёт. Я проверил её историю. У меня были связи среди черкесской знати, и всё подтвердилось. Её звали Лейла. Её семья была вырезана во время междоусобной войны. Её похитили враги и собирались продать в Константинополе как наложницу. Она провела в трюме корабля три недели, питаясь объедками и ожидая смерти.

Я добился её освобождения. Это было непросто. Черкесские дела в ту пору были запутаны, и никто не хотел вмешиваться. Но я употребил всё своё влияние и в конце концов получил для неё бумаги, удостоверяющие её свободный статус. Я думал, что на этом всё закончится: она уедет к дальним родственникам в Анатолию или примет предложение французской миссии, которая как раз искала переводчиц с черкесского. Но Лейла не уехала. Она попросила остаться.