— Нет, — ответила я честно. — Не кружится. Я просто осматриваюсь.

Он чуть наклонил голову к плечу, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на проблеск любопытства.

— Любопытно. Обычно европейцы, впервые попавшие в Константинополь, либо пугаются, либо приходят в восторг. Вы не сделали ни того, ни другого. Вы стали изучать. Как если бы вы рассматривали карту.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё напряглось. Он был наблюдателен, гораздо наблюдательнее, чем я ожидала от человека, который, по словам дядюшки, интересовался только балами и военными кампаниями.

— Я всегда любила карты, — сказала я уклончиво.

— Вот как. — Он снова замолчал, но теперь его молчание было иным: не равнодушным, а задумчивым, словно он решал для себя какую-то задачку.

Карета между тем поднималась в гору, и за окном начали появляться дома побогаче: те самые ялы — деревянные особняки на Босфоре, о которых я столько читала. Они стояли у самой воды, иногда на сваях, иногда на каменных цоколях, и каждый был украшен такой тонкой резьбой, что издалека казался кружевным. Окна были забраны мушарабиями — деревянными решётками, и я поймала себя на мысли, что смотрю на них с профессиональным интересом: интересно, сколько света пропускают эти решётки? Можно ли сушить там чайный лист?

Впрочем, про чайный лист я подумала уже машинально. Когда ты занимаешься чаем больше десяти лет, всё на свете начинает оцениваться с точки зрения пользы для производства.

Наконец карета свернула в узкий переулок, обсаженный кипарисами, и остановилась перед коваными воротами. За воротами раскинулся сад, даже сейчас, в конце октября, в нём цвели розы, тёмно-красные, почти бордовые, источавшие тяжёлый сладкий аромат. Дорожка, усыпанная мелким гравием, вела к дому. Просторному, двухэтажному, с высокими окнами и широкими балконами.

— Прошу, — коротко сказал Эмир и первым вышел из кареты.

Я ступила на землю, вдыхая смешанный запах роз и кипарисов, и поймала себя на том, что нервничаю. Не из-за дома, дом был прекрасен. Не из-за мужа, он был холоден, но не груб. А из-за того, что я не знала, кто ещё ждёт меня внутри. В османских семьях, говорили мне, женщины мужа имеют огромную власть, иногда большую, чем он сам. И если я не сумею найти с ними общий язык, моя жизнь в этом доме превратится в ад независимо от того, как будет относиться ко мне Эмир.

Внутри дом оказался ещё прекраснее, чем снаружи. Просторный холл с низкими диванами вдоль стен, устланными коврами такой плотности, что нога утопала в них, как во мху, вёл в анфиладу комнат, где европейская мебель соседствовала с восточной. Резные столики с инкрустацией перламутром стояли рядом с французскими креслами в стиле Людовика XV; на стенах, затянутых шёлком, висели гравюры с видами Парижа; с потолка свисали бронзовые люстры, но в углах стояли высокие восточные вазы, и где-то в глубине дома слышался тихий плеск фонтана.

Я шла за Эмиром, стараясь не выдать волнения, и думала о том, что этот дом, как и его хозяин, состоит из противоречий.

В большой гостиной с окнами на Босфор нас уже ждали.

Три женщины сидели на низких диванах, поджав под себя ноги в мягких туфлях без задников, и при моём появлении разговор, который они вели между собой, мгновенно смолк. Три пары глаз устремились на меня, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок: так смотрят не на гостью, а на экспонат, привезённый из далёкой страны и выставленный на всеобщее обозрение.

— Матушка, — произнёс Эмир, и его голос впервые за всё время потерял свою металлическую сухость, стал мягче, теплее, словно он обращался к единственному человеку в мире, которого действительно уважал, — позвольте представить вам княжну Софью Вяземскую. Княжна, это моя мать, Гюльназ-ханым.

Я присела в реверансе, стараясь, чтобы движение вышло плавным. Гюльназ-ханым поднялась с дивана. Медленно, величественно, как поднимается корабль на волне. Она была полной, но это была та полнота, которая придаёт женщине весомости, а не лишает её привлекательности. Лицо её, обрамлённое чёрными с проседью волосами, убранными под высокий головной убор, хранило следы большой красоты: те же скулы, что у сына, тот же прямой нос, те же серо-голубые глаза с чёрным ободком. Вот значит откуда у Эмира эта удивительная, нездешняя внешность. Гюльназ-ханым была одета в тёмно-бархатное платье, расшитое серебром, и на груди её тяжело покачивалась брошь с крупными изумрудами.

Она оглядела меня с головы до ног. Неторопливо, обстоятельно, и я поняла, что сейчас меня оценивают. Взвешивают. Определяют, сколько я стою и на что гожусь.

— Добро пожаловать в наш дом, — произнесла она наконец по-французски, и акцент её оказался куда заметнее, чем у сына, но всё же вполне разборчивым. — Вы устали с дороги. Садитесь. Айше, подвинься.

Вторая женщина, девушка лет двадцати с небольшим, с очень тонкими, почти кукольными чертами лица, неохотно отодвинулась на диване, освобождая мне угол. Она была хороша собой: бледная кожа, чёрные как смоль волосы, заколотые на затылке золотым гребнем, большие карие глаза, в которых светилось сейчас откровенное любопытство. Оно было не враждебным, но и не дружеским. Так смотрят на неизвестное животное, которое привезли в зоологический сад: интересно, но лучше не подходить близко.

— Моя сестра, Айше, — коротко представил её Эмир.

Айше не произнесла ни слова. Она только наклонила голову, блеснув золотым гребнем в волосах, и снова уставилась на меня своими огромными глазами. Я заметила, что одета она по-европейски в шёлковое платье нежно-розового цвета с пышной юбкой, но на диване она сидела по-турецки, поджав ноги, что придавало её облику совершенно особую, непривычную глазу грацию.

Я опустилась на предложенное место и едва не провалилась в подушки. Диван оказался куда мягче, чем можно было предположить по его внешнему виду, и мне пришлось приложить усилие, чтобы удержать спину прямо, не опираясь на эту коварную конструкцию. Кажется, Айше заметила мою неловкость. В её глазах мелькнула искорка сдерживаемого смеха.

А третья женщина, та, что сидела чуть поодаль, на отдельном низком пуфе, смотрела на меня иначе.

Ей было, наверное, лет двадцать пять, может быть, чуть больше. У неё была очень светлая, почти оливковая кожа и глаза цвета тёмного мёда. «Глаза, в которых светилось что-то глубокое и непонятное, как в чашке хорошо заваренного улуна. Её густые и вьющиеся волосы, были не убраны под платок, а свободно лежали на плечах, перехваченные с одной стороны маленькой бриллиантовой заколкой. Одета она была богаче, чем Айше, но скромнее, чем Гюльназ-ханым: платье из шёлка густого гранатового цвета, пояс с золотой пряжкой, несколько перстней на пальцах, в ушах — гранатовые серьги.

Она была очень красива. Той тихой, уверенной красотой, которая не нуждается в том, чтобы её подчёркивали. И она смотрела на меня так, как не смотрели ни Гюльназ-ханым, ни Айше: не с любопытством, но и без враждебности. С каким-то сложным, многослойным чувством, в котором я не могла разобраться сразу.

Эмир не представил её.

Он вообще не взглянул в её сторону, пока говорил о чём-то со слугой, и это молчание сказало мне больше, чем любые слова. Я вспомнила дядюшкино «слывёт повесой» и подумала: да, вот оно. Если эта женщина здесь, и если она не сестра, не мать и не служанка, то логика подсказывала только одно объяснение.

Она была кем-то, кто был здесь до меня. И, возможно, останется после.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. не ревность, нет. Какая может быть ревность к человеку, которого я вижу второй раз в жизни? Скорее это была досада. В сериалах, думала я, героиня в такой ситуации гордо вскидывает голову и произносит какую-нибудь язвительную фразу, от которой соперница бледнеет, а герой понимает, что перед ним — его судьба. Но в реальности, под пристальными взглядами трёх незнакомых женщин в чужом доме на берегу Босфора, мне хотелось только одного: чтобы поскорей принесли чаю.

И чай принесли.