Тяжёлая рука протягивает ремень безопасности поперёк моего тела, и тёплые пальцы ложатся мне на живот.

— Мы поговорим, когда я вернусь домой. Пожалуйста, отдохни. Если не ради меня, то ради ребёнка.

Дверь захлопывается быстрее, чем я успеваю прийти в себя.

***

Проснувшись от лёгкого постукивания и тёплого света, пробивающегося из-за двери спальни Санни, я на цыпочках выхожу в коридор и направляюсь к домашнему кабинету Мелека.

После наших утренних драм мы вернулись домой в начале второго. Я не знаю, который сейчас час. Должно быть, поздно — возможно, раннее утро. Без сомнения, Мелек ехал всю ночь, чтобы добраться домой до рассвета. Он не может оставить свою вздорную беременную жену дома одну. Упаси Хало.

Стоя на пороге в чёрной шёлковой ночной рубашке, я наблюдаю за мужчиной, скрытым в тени, усердно работающим за компьютером. Вокруг его глаз залегли тёмные круги. Он действительно выглядит уставшим, что для него редкость. Этот человек выживает на минимуме сна. Я знала случаи, когда он не спал ночами напролёт и чувствовал себя прекрасно. Иногда я задаюсь вопросом, не робот ли он.

Потягивая виски, Мелек откидывается на спинку своего чёрного кожаного кресла, и его тёмные глаза находят меня.

— Подойди. — Это приказ. Я подчиняюсь.

Он отодвигается от компьютера, и я сажусь на освободившийся край стола перед ним.

Внимательно наблюдая за мной, он делает глоток из своего стакана.

Я изучаю его в ответ, ожидая, когда он начнёт то, ради чего всё это затеял.

Пододвинув кресло ближе, он кладёт руки мне на колени и раздвигает их; моё платье задирается, когда он разводит мне ноги прямо на столе.

— Все говорили мне, что это ошибка, что мне следовало отдать тебя одному из молодых надзирателей. Что мне нужно было взять в жёны стопроцентную халойку.

От мысли, что он мог выбрать кого-то другого, во рту появляется горький привкус. Я потираю жгучую боль в груди.

Руки Мелека скользят вверх по моим бёдрам, перемещаясь к талии.

— Они твердили это вплоть до того момента, как ты подарила мне Санни, а потом все заткнулись. После этого они восхваляли меня за то, что я разглядел то, чего не смогли они. Женщина, на которой они хотели меня женить, до сих пор не родила своему мужу ни одного наследника, даже с медицинским вмешательством.

Приятно осознавать, что я хоть на что-то гожусь.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Мелек?

Его пронзительный тёмный взгляд медленно скользит по моей всё увеличивающейся груди, поднимается по шее и останавливается на моих пылающих голубых глазах.

— Потому что я хочу, чтобы ты знала: с того самого первого раза, как я увидел тебя, мне было достаточно только тебя, и я больше никому не позволю тебя унижать. С того момента, как я тебя увидел, и даже до этого, ты была моей.

Это собственничество. Всепоглощающее. И это, блядь, бессмыслица. Он продолжает разрушать мои защитные барьеры.

Я зарываюсь пальцами в его волосы, и глаза Мелека закрываются.

— Зачем ты отвёз меня туда?

В моём тоне больше нет обвинения. Мне просто нужно понять его мотивы.

— Я не планировал выходить в поля. Мы собирались только пройтись по фабрике, — признаётся он.

Настаёт моя очередь искать утешения во тьме, где я нахожу карие глаза, шепчущие фразу, которую я произношу вслух впервые за двенадцать лет.

— Найди меня в своём сердце, где мы равны. — Пальцы моего мужа впиваются мне в бёдра, удерживая на месте. — Там, где наши души встретятся в вечности. Вот что он сказал мне перед смертью.

Медленно открыв глаза, я вижу, что мой большой, суровый командир выглядит страдающим.

— Шторм?

Я продолжаю ерошить его волосы, глядя в пустые глаза — серые, цвет, который меня учили ненавидеть, цвет, который мне позволили беспрепятственно презирать до последнего вздоха.

— У него были огромные карие глаза и шрам на левой щеке. — Я провожу большим пальцем по его недельной бороде. Мелек ждёт, пока я продолжу. — Тот забор у парковки, который разделяет поля и фабрику. Раньше там был помост с гигантским Иксом.

Мелек хмурится, и я обвожу пальцем морщинку между его бровями.

— Они только-только узнали, что я наполовину Хало. Чёрт возьми, я сама только что узнала, что я наполовину Хало. И он пытался вытащить меня оттуда, но они нашли его, а потом нашли меня.

Во все предыдущие разы, когда я делилась с ним этим горем, слова никогда не лились так свободно и спокойно, хотя внутри я далека от спокойствия. В самом начале я никогда не могла продвинуться дальше того момента, когда снова и снова кричала «Вы их убили!», пока мой голос не садился настолько, что ему приходилось укладывать меня в постель. Он знал, что я говорю о своей семье, но мой муж, командир, так и не даровал им спасение. Он никогда не хотел о них говорить.

Моей семьёй был Мелек. Хало. Всё, что было за его пределами, надлежало предать забвению.

Но я так и не забыла. Горе не ушло со временем. Время не спасло моё тело от того, чтобы снова не рухнуть на пол. Оно не изменило любовь в моём сердце. Если уж на то пошло, стало только хуже. Агония. Из-за всего того, чего, как я знаю, лишены мама и Никс.

Я сжимаюсь от абсурдности того, что рассказываю всё это своему мучителю, в то время как душевная боль ждёт своего часа, чтобы завладеть мной и превратить в разбитое ничтожество.

— Они распяли его на том Иксе, а я смотрела, как его оставили гнить. И знаешь, что он сделал? — Это вопрос, не требующий ответа. Мелек всё равно отвечает простым кивком. — Свои последние мгновения он потратил на то, чтобы утешить меня. Мой брат видел, как меня убивает вид его страданий. Так и было. Тот момент отнял у меня всё. Когда они заставили меня бросить его, они вырвали половину моей души. Он был моей силой, а они отняли его у меня. Вы отняли его у меня. И теперь, каждый раз, когда я смотрю на нашего сына, я вижу своего брата твоими глазами, и это агония, о существовании которой я даже не подозревала.

Я почти не замечаю поток слёз, струящийся по моему лицу. Все мои усилия уходят на то, чтобы голос не дрожал, а спина оставалась прямой. Мелек встаёт, приподнимает моё лицо к своему и втискивается между моих ног.

— Мне жаль.

Это не помогает. Становится только хуже, и солёная влага продолжает течь по моим щекам. Никакие лживые слова не смогут меня исцелить. И тогда мой командир прижимается ко мне в крепком объятии, успокаивая мою израненную, разбитую душу ровным стуком сердца и утешающим запахом своих пороков.

Больше сказать нечего. В этот момент я могла бы продолжить ненавидеть его. Я так устала — на грани эмоционального разрушения. Он поглаживает меня по спине, не в силах найти ответы, в которых я нуждаюсь. Вместо этого я принимаю утешение и силу, которые он предлагает, позволяя своему сердцу открыться ему впервые за двенадцать лет.

Он видел ту боль, которую его народ причинил моему, ту зияющую рану, с которой я хожу каждый день. Ту, что подтачивает моё сопротивление. Ту, из-за которой в первые дни я умоляла о спасении, когда Мелек заставал меня с его бритвами, готовыми вспороть мне кожу, пока он не запретил все острые предметы в доме до самого рождения Санни, пока не понял, что у меня снова есть ради чего жить. Этот ребёнок в буквальном смысле вытащил меня из могилы.

— Посмотри на меня, жена. — Его приказ бьёт в самое сердце, и сквозь мокрые ресницы я поднимаю лицо, чтобы встретиться с его взглядом. — Я не должен был привозить тебя туда. Прошу прощения. Это было плохим решением, о котором я сожалею.

— И всё же ты привёз. — Я ничего не могу с собой поделать. Я дразню медведя. Это в моей природе. С каких это пор этот человек о чём-то сожалеет?

Его глаза стекленеют, в них сгущаются грозовые тучи.

— Шторм, — рокочет он из глубины груди. — Что мне сделать? Я хочу лишь одного: чтобы ты была счастлива здесь, со мной.

Это место никогда не сделает меня счастливой. Воспитание наших детей здесь лишь породит ещё больше гнева и обид. У меня не хватает духу сказать это и ранить его ещё сильнее. Он крадёт воздух из моих лёгких своей печалью — зрелище, предназначенное только для меня.