Нас окружают надзиратели Пустых, всего шесть человек; все они одеты в чёрные костюмы с поблёскивающими серебряными эмблемами змей на нагрудных карманах. Мелек сплетает свои пальцы с моими и дёргает меня за собой. Санни торопливо семенит следом, чтобы поспеть за нами в этом внезапном всплеске активности.

Эта экскурсия, за неимением лучшего слова, невыносимо скучна. Мелек ни на секунду не ослабляет хватку на моих пальцах, а я, в свою очередь, крепко держу Санни, пока мы бредём по унылым, бетонным промышленным помещениям. Огромный просторный зал пустует в ожидании базарных дней; прилавки очищены от еды и хозяйственных товаров. Вид этого безжизненного пространства бередит меланхолию в моей душе. Мой последний день там был Базарным днём.

Разговор между мужчинами в основном вращается вокруг штатного расписания, обслуживания оборудования и общей повседневной продуктивности, связанной с безопасностью надзирателей и Пустых, посещающих фабрику. О состоянии людей на полях не сказано ни слова. О серондах. Мы проходим от жилых кварталов рабочих до складских помещений. Мой разум пытается примирить прошлое с настоящим. Внутри фабрика выглядит вполне сносно по сравнению с тем, что творится снаружи.

Снаружи раскинулось море бесплодных полей, разделённых проволочными заборами на аккуратные прямоугольники. Мастер фабрики отговаривает Мелека от посещения тех небольших промышленных стальных амбаров, что виднеются вдалеке. Этот человек совсем не знает моего мужа. Мелек настаивает на осмотре ближайшего амбара и прилегающих полей.

Путь по центральной соединительной дорожке до первого поля занимает не меньше пятнадцати минут. И на этот раз изношенные тайники моего сердца сжимает не знакомый вид фабрики; это измождённые, уставшие, грязные лица, открыто пялящиеся на нас.

Вокруг амбара возведён высокий металлический забор, внутри которого содержится стадо мелких белых животных с чем-то, напоминающим крылья. Это зрелище кажется мне настолько невероятным, что я не могу отвести глаз. Животные. Настоящие. Живые. Как они здесь выживают? Оторвавшись от этого поразительного зрелища, я замечаю три пары глаз, смотрящих на нас сквозь забор из тонкой проволоки, когда мы подходим к воротам, ведущим в их дом.

— В настоящее время мы удвоили показатели урожайности. С приближением великого обновления я стараюсь делать всё возможное.

Бесконечный монолог мастера фабрики бьёт меня, как пощёчина. Делать всё возможное? Что, блядь, это значит? Целыми днями просиживать штаны и воровать с таким трудом добытое пропитание — плоды труда фермеров.

Во мне всё закипает.

Чтобы сохранить хотя бы видимость хладнокровия, я абстрагируюсь. Я не могу слушать разговоры о том, как они издеваются над моим народом. Карие и тёмно-синие глаза передо мной оставляют зияющие трещины шириной в милю в моей и без того расколотой груди. Мелек привёз меня сюда, чтобы наказать? Чтобы показать, во что бы превратилась моя жизнь, если бы он не вырвал меня с фабрики молний?

Мой соленс наполняется болью. Яростью. Эмоции берут надо мной верх, и случайная слеза рушит всё то самообладание, за которое я только что цеплялась.

Маленькое личико выглядывает из-за шиферного амбара, к которому мы направляемся. Я замираю как вкопанная. Командир, не заметив моей внезапной остановки, дёргает меня за руку, продолжая идти. Я вскрикиваю: моя рука резко вытягивается вперёд, в то время как тело остаётся на месте.

Услышав мой испуганный вскрик, Мелек резко разворачивается и мгновенно оказывается рядом, крепко сжимая мои руки выше локтей.

— Ты поранилась? — спрашивает он низким, хриплым голосом, так, чтобы слышала только я.

В его серых радужках вспыхивает хаос; этот незначительный инцидент заставляет россыпь чёрных точек танцевать в его обычно пустых глазах.

Я качаю головой.

— Нет, я просто… ты слишком сильно дёрнул меня за руку.

Санни крепко прижимается к моему правому боку. Он был очень тих всю эту поездку, впитывая в себя всё происходящее и лишь изредка задавая мне вопросы. Я не уверена, как отношусь к тому, что мой пятилетний сын видит всё это, но, с другой стороны, считаю важным, чтобы он понимал, где мог бы вырасти. Это чистая случайность или воля судьбы, что он стал моим ребёнком и живёт в роскоши благодаря своему отцу.

Мой муж наклоняется ближе. От его дыхания на моей коже я мгновенно успокаиваюсь, мои расшатанные нервы приходят в порядок.

— Прости, жена. Тебе что-нибудь нужно? Мы можем прерваться на сегодня.

Он ритмично поглаживает моё ноющее плечо. Я обдумываю это предложение. Мелек задерживает губы у моего уха на мгновение дольше необходимого, быстро целует меня в висок, а затем отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Папа, а почему люди здесь такие грязные? — Голос Санни доносится до Мелека, и он опускает взгляд на нашего притихшего ребёнка; черты его лица смягчаются. Опустившись на корточки, он подхватывает маленького, безупречно одетого мальчика в чёрных бриджах и белой блузке, и сажает его себе на плечи. Санни заливисто смеётся.

Если бы и мне было так же легко всё забыть.

Он не игнорирует вопрос сына и отвечает:

— Эти люди работают на земле, поэтому для них естественно пачкаться в течение дня. Точно так же, как когда ты помогаешь маме в саду.

Не в силах выносить эту сцену, я отвожу взгляд от мужа и смотрю на фермеров, чьи глаза прикованы к нам. Это не лица людей, которые испачкались, проведя пару часов в саду. Это лица тех, кто днями напролёт работает почти без воды, когда пересохший рот — твой постоянный спутник, а даже слюна становится роскошью.

Тук.

Тук.

ТУК.

Сердце замирает, меня наполняет странная лёгкость. Воздух обжигает. Перед глазами всё плывёт, очертания искажаются — израненная плоть, истощённые тела, хриплый кашель, карие глаза…

— Мелек. — Мой голос звучит как тихое предупреждение — это всё, на что меня хватает, прежде чем оцепенение берёт своё, и я падаю на землю. Я не успеваю удариться; проклятое слово «Шторм» бьёт по ушам, и две сильные руки подхватывают меня, прижимая к уютной груди, пахнущей пряностями и кожей.

***

Трепеща ресницами, я прихожу в себя и обнаруживаю, что лежу на чём-то, похожем на стёганое одеяло. Чьи-то нежные ручки нетерпеливо сжимают мои щёки.

— Мама, ты проснулась?

Широко открыв глаза, я вижу перед собой сияющие серые глазки и улыбаюсь.

— Да, малыш.

Санни поворачивает голову и кричит:

— Она проснулась, папа!

Я морщусь от громкого звука.

Смешок становится всё громче.

— Спасибо, сынок.

Над нами нависает фигура Мелека. Он взъерошивает волосы Санни.

— Как насчёт того, чтобы пойти поискать свои игрушки в чемодане?

Получив освобождение от своих обязанностей, мой мальчик спрыгивает с кровати и несётся через всю комнату к двум чёрным сумкам. Мелек велел нам брать минимум вещей, и Санни разрешили взять только пару игрушек. Хорошо, что я вспомнила про его альбом для рисования и карандаши; он обожает рисовать.

Жёсткий матрас прогибается, когда Мелек садится рядом со мной и кладёт руку мне на живот.

— Тебя осмотрел медик. Сказал, что это, скорее всего, от переутомления, и тебе нужно отдохнуть до конца дня.

Его пронзительный, затравленный взгляд говорит о другом. Дело не просто в усталости. Опустив голову, он наклоняется ближе; его жар проникает в меня. Так близко, что трудно сопротивляться желанию оказаться в его объятиях. С его губ срывается тяжёлый вздох.

— Мне не следовало привозить тебя сюда.

Я не мигая смотрю на его суровую, каменно сжатую челюсть — она всегда в напряжении. Мои пальцы ласкают её грубые очертания. Может, если бы он расслабился, показал бы больше того, что скрыто внутри, мы могли бы… Нет.

— Зачем ты нас привёз? — Мой голос едва слышен; я поднимаю взгляд, встречаясь с его потемневшими радужками. Мне хочется прикасаться к нему ещё. К этой едва заметной морщинке между бровей… Кончики моих непокорных пальцев жаждут исследовать их неизведанные глубины. У меня возникает непреодолимое желание утешить моего командира, который каким-то образом сумел пробраться в те пустоты, что отчаянно жаждали заполнения.