Глупо. Было глупо с моей стороны считать его кем-то иным, кроме как убийцей. Ненависть и волнение внизу живота — вот и всё, что я к нему чувствовала. Я по-прежнему не собиралась легко ему сдаваться. Я хотела, чтобы он сломался. Я хотела, чтобы он нуждался во мне с такой неистовой силой, чтобы сгорел изнутри. Чтобы остались лишь тлеющие угли.

Он сам вынудил меня ударить его ножом. Соленс сочился из его раны. Однако не это врезалось мне в память. А та чистая статическая энергия, вспыхнувшая между нами. Дикая. Необузданная. Он пробудил во мне ту сторону, которая всегда скрывалась под поверхностью. И весь последний год она томилась в клетке моей печали.

Так долго я чувствовала себя потерянной в этом новом мире. Чувствую и сейчас. Года недостаточно, чтобы свыкнуться со зверствами, обрушившимися на мою семью. Хало — это не то место, где я хочу остаться. Это необходимое зло, в котором я вынуждена обитать. Пока что.

Сейчас я дальше, чем когда-либо, от лесной чащи, где скрываются фейри. Но это знание не заставит меня прекратить попытки. И в этот самый момент, когда сердце оглушительно стучит в барабанных перепонках, дыхание становится тяжёлым и прерывистым, а ноги утопают в земле, я никогда ещё не чувствовала себя более свободной.

Представляя, что линия деревьев и фейри повсюду вокруг, направляя меня в безопасное место, я давлюсь смехом в горле. Насколько я успела заметить, это единственная живая природа во всём Хало. Как она служит интересам Мелека — выше моего понимания. Она служит моим, и только это имеет значение. С тех пор как я прибыла в это место, я каждый день проводила в земле снаружи, копаясь голыми руками; этот труд был моей единственной связью с людьми, которых я люблю.

Хруст.

Оцепенев от звука ломающейся ветки, я резко поворачиваю голову, щурясь и пытаясь разглядеть хоть какие-то силуэты в свете полной луны, проглядывающей сквозь туман и облака наверху. В этом хрусте-предупреждении не было необходимости. Я знаю, что он преследует меня. Мой муж не упускал ни малейшей возможности броситься в погоню за каждой из моих многочисленных безуспешных попыток сбежать.

Будь то тот раз, когда я рванула по улицам Хало, когда он зашёл в магазин без меня, а мы с Мэри ждали на тротуаре. После того случая я стала притчей во языцех во всём городе. Множество пустотных ублюдков наблюдали, как Мелек бежит за мной, раздавая окружающим строгие указания не прикасаться ко мне и позволить мне бежать, пока он наконец не настиг свою добычу. Этот старик даже не вспотел, в то время как я подыхала от нехватки кислорода.

Или тот раз, когда я думала, что он спит, а он тайком последовал за мной через парадную дверь. Оглядываясь назад, я сомневаюсь, что он вообще тогда спал — он спит крайне редко. Он просто наблюдает за мной, как какой-то сумасшедший сталкер.

Или тот раз, когда он был на работе, и я побежала через этот самый лес, только чтобы обнаружить, что он ждёт меня у каменной стены на краю нашего участка. Словно призрак гигантских размеров.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы запирать двери на улицу. Как будто в него встроен какой-то трекер, который в любой момент времени знает, где я нахожусь. После множества побегов, на каждом шагу оканчивавшихся поражением от рук командира, я перестала пытаться.

Рука, оставляющая синяки, обвивает мою талию, прижимая меня к объекту моей погибели и моей свободы.

— А как же «не прикасаться ко мне»? — цежу я сквозь зубы.

— Будь для меня хорошей девочкой, и мне не придётся постоянно распускать руки, жена.

От тембра его голоса что-то внутри меня плавится. Хорошая девочка. Моя киска трепещет в ожидании очередной порции похвалы. Блядь. Мне конец.

— Я никогда не буду твоей хорошей девочкой.

— Никогда не говори «никогда». — Он отпускает меня, и я, вывалившись из его объятий, спотыкаюсь и хватаюсь за ствол дерева прямо передо мной.

— Не льсти себе. Я бы никогда не опустилась так низко. — Лгунья.

Я уже проигрывала ему эту битву. Он поглощал каждую мою мысль во время бодрствования. Моё горе не ушло, потому что волшебным образом испарилось; оно просто сменилось мыслями о нём. Где Мелек, когда его нет дома. Как он облизывает ложку, когда ест мороженое. Каким длинным и толстым становится его твёрдый член, когда он расхаживает по нашей спальне голышом.

Ещё в это же время в прошлом году потерять себя в нём было немыслимо. А теперь, когда он стоит передо мной — властный, сверлящий взглядом моё растрёпанное платье, в то время как я вжимаюсь спиной в узловатую кору ствола дерева, — всё, чего я хочу, это позволить ему взять меня. Позволить себе хоть что-то. Получить хоть каплю удовольствия в этом кошмарном сне наяву, в котором я живу. Поддаться греху, искушению.

Он закатывает рукава своей рубашки, обнажая жилистые предплечья, и делает шаг вперёд, словно готовится к моему решению ещё до того, как я его озвучу. Воздух между нами искрит. Сердце колотится в агонии.

— Остановись.

Я позволяю лёгкости своего голоса, прозвучавшего между нами, умереть, растворившись в порывах пронизывающего ветра.

— Скажи это так, будто действительно этого хочешь, и я остановлюсь. — Блядь. Мелек делает ещё один шаг ближе. — Скажи мне, чего ты хочешь, жена. — Его голос звучит низко и хрипло, пробирая до самых кончиков моих холодных, босых пальцев на ногах.

— Я…

Он теперь так близко, что наши тела могли бы соприкоснуться, если бы кто-то из нас этого захотел, но он сохраняет между нами дистанцию в дюйм, склонив голову. Серый цвет его глаз невозможно узнать. Клянусь, на долю секунды туман рассеивается, наши тела озаряются свечением, а сами звёзды освещают наше падение.

— Я тебя ненавижу.

Всё это — не более чем встреча двух взрослых людей на животном уровне. Никакой любви. Никакой семьи. Только чистый секс. И ничего больше. Разрушение.

На его губах играет порочная ухмылка.

— Это хорошо. Со мной нелегко жить.

— Ты, по сути, худший из всех.

Своенравный локон моих угольно-чёрных волос падает мне на глаза, и он ловит его, заправляя мне за ухо, не касаясь кожи. По моим предплечьям бегут мурашки. Блеск золотого обручального кольца в виде свернувшейся змеи привлекает моё внимание. То, что на моём пальце, шипит, призывая свою пару.

Мои лёгкие с жадностью втягивают воздух. Аромат манящих мужских пряностей и его угрюмая натура лишь заставляют меня желать его ещё сильнее. Мои трусики — настоящий омут желания. Подняв крепкое, обнажённое предплечье и опершись им о ствол дерева на уровне моего лица, он наклоняется ещё ближе, так что наши носы едва не соприкасаются.

— Да, это так, — соглашается он; его тепло, смешанное с запахом апельсинового пирога, который мы ели на десерт, омывает моё лицо.

Кора впивается мне под ногти, когда мои руки с силой вцепляются в дерево.

— И я не сдамся, — хмурюсь я, отвергая его.

— Хорошо. Тебе следует держаться от меня подальше. Тебе следует сказать мне остановиться.

Если бы только всё было так просто. Мелек слегка отстраняется, оценивающе оглядывая меня.

— Держаться подальше. Ты хочешь, чтобы я держалась от тебя подальше?! — Когда он собирается открыть рот, я мотаю головой. Я не намерена позволять ему отвечать на этот вопрос. — И как, скажи на милость, я должна держаться от тебя подальше, если ты спишь со мной каждую ночь, каким-то образом всегда точно знаешь, где я нахожусь, и сделал меня своей женой? — Я демонстрирую ему парное золотое кольцо на своей правой руке.

В ответ он лишь вздыхает и прижимается своим лбом к моему. От этого интимного контакта его серые пустые глаза впиваются в мои голубые, с непреложной уверенностью напоминая мне о том, кто он такой, и я цепенею.

— Я хочу, чтобы ты была согласна, жена. Но я не хороший человек, и я не буду нежным, как только мы набросимся друг на друга.

— А я и не хочу, чтобы ты был нежным, — признаюсь я.

— Тогда чего ты хочешь?

— Забыться. — Моя рука ложится на его твёрдые кубики пресса, мои длинные ресницы трепещут и закрываются; прикосновение даже через одежду обжигает пальцы, словно ожог. — Трахаться, — поправляю я себя, находя в себе смелость под покровом темноты.