Его челюсть каменеет.
— Ты слишком нянчишься с этим мальчишкой. — Выпятив грудь, он делает глоток из стакана. — Он вырастет и станет командиром, как его папа, и ему не нужно, чтобы какая-то женщина обращалась с ним как с неженкой.
Прикуси язык, Шторм. Прикуси свой дурацкий язык.
Блядь, как же тяжело сохранять спокойствие перед этим человеком. И он тоже это знает. Мелек не просто так носит звание командира. Этот мужчина умеет читать язык тела, даже когда человек не произносит ни слова.
Цокнув языком, он широко раздвигает ноги.
— Подойди и встань на колени, жена.
Я могла бы накричать на него. Мои руки сжимают шёлковую ночную рубашку цвета слоновой кости так сильно, что костяшки белеют. Мой муж точно знает, на какие кнопки давить. Я почти уверена, что это его любимое времяпрепровождение — смотреть, как я извиваюсь.
Подходя к нему, я напоминаю себе обо всём, что ненавижу в этом тиране. Я ненавижу его тёмно-каштановые волосы и то, как они небрежно падают ему на лицо, когда отрастают слишком длинными. Я ненавижу его густые ресницы, которые напоминают мне о мальчике, спящем в соседней комнате. Я ненавижу его загорелую кожу, покрывающую тело после целых дней тренировок на улице со своими надзирателями. Я ненавижу его плотные, жилистые мышцы, которые бугрятся на предплечьях и тянутся к самой шее. Я ненавижу…
— На колени.
Стоя перед его массивной фигурой, я прищуриваюсь, вглядываясь в него. В его сидячем положении наши глаза теперь находятся на одном уровне. С моего ракурса я замечаю, как уголок его губ дёргается вверх. Не такие уж мы и стальные, а, муженёк? Словно какая-то нить связывает его слова с моими движениями: мои пальцы инстинктивно тянутся к его коленям, используя их как опору, чтобы опуститься на корточки.
— Открой рот.
Глядя снизу вверх на Мелека, я повинуюсь.
Когда он говорит, я двигаюсь — эта проклятая привязь тянет меня к нему всегда.
Он берёт свой стакан — слышится звон золота о стекло, и я вижу наши одинаковые обручальные кольца со змеями, — а затем вливает немного янтарной жидкости мне в горло. Я поспешно сглатываю, чтобы не поперхнуться. Это длится всего пару глотков, затем стакан отстраняется от моих губ, а его рука ложится мне под подбородок, заставляя повернуть лицо к нему. Дерьмо, мои глаза закрыты.
— Что нужно сказать? — Его слова звучат как провокация.
— Спасибо, господин командир.
Жёсткая хватка на моём подбородке исчезает, когда он допивает остатки виски.
— Достань мой член и заставь этот грязный шлюший рот работать.
Тёмные брови ползут вверх, словно он ожидает сопротивления. Сегодня я слишком устала, чтобы бороться. Если бы он знал секрет, который я ношу в своей утробе, он бы, наверное, сдержался. Хотя, кого я обманываю? Командир надзирателей Хало Мелек не знает сдержанности. Он выкладывается на сто процентов всегда, даже, к несчастью, когда дело касается его брака. Единственное, от чего он бы отказался, так это от выпивки.
Я часто задаюсь вопросом, трахает ли он кого-то на стороне, но сомневаюсь, что у него хватило бы на это сил или времени в его расписании, когда он тратит каждую драгоценную секунду на собрания и тренировки, а после возвращается домой, чтобы каждую ночь вдалбливать в меня покорность. Этот мужчина обожает свою рутину. И я — её часть. Ура.
Расстёгивая его ширинку, я тянусь к тому, что, как я знаю, поджидает меня под его брюками. Я уже вижу внушительный бугор, напирающий на ткань штанов. Стандартная армейская форма. Чёрное на чёрном, с серебряными пуговицами, на каждой из которых выгравирована змея в круге, кусающая себя за хвост. По идее, это должно символизировать вечную жизнь или какую-то подобную чушь. Чистокровные халойцы мнят себя праведниками, равными богам, и именно поэтому они убивают существ из Земель Фейри ради их соленса — ради этого, а ещё ради магии, которую Пустые крадут у этого разноцветного народа.
Соприкоснувшись с его твёрдым, толстым, бархатистым стволом, я чувствую, как знакомое покалывание простреливает до самых кончиков пальцев на ногах. Мелек издаёт глухой стон от этого прикосновения. Я ничего не могу с собой поделать, и мой взгляд взмывает к его глазам. Искать его одобрения во всём теперь стало для меня инстинктом, даже когда он смотрит на меня как на добычу. Ему достаточно лишь шевельнуть рукой, и я, блядь, падаю, словно сорванный ветром лист.
И вот я падаю. Падаю в объятия своего угнетателя. А какие у меня варианты? Вернуться в фермерские общины или, что ещё хуже, оказаться в браке с мужем, который будет брать меня силой. Я могу ненавидеть командира, но он никогда не принуждал меня. Даже к этому. Прямо сейчас. Любому случайному наблюдателю показалось бы, что он принуждает меня, но с самого дня нашей встречи Мелек неизменно сдерживал одно обещание: он никогда не прикасался ко мне, если я сама этого не хотела.
Мне потребовался ровно год и три дня, чтобы прийти к выводу: лучше чувствовать хоть что-то, чем чувствовать себя живым трупом. Раз уж я не могла ранить его эмоционально, то, возможно, смогла бы сломать ему член. Как оказалось, его член, к моему глубочайшему разочарованию, несокрушим.
Врать не буду. Тот факт, что мой первый опыт с ним принёс мне множественные оргазмы, оказался весьма кстати. Это был единственный раз, когда скорбящая тоска, пропитавшая меня до мозга костей, отступила на второй план, и я упивалась этим чувством. Секс стал моей новой одержимостью, помогающей прогнать этот холод.
Никто из нас не идеален, как и этот союз.
Но в одном можно быть уверенной наверняка…
Я не люблю его.
И он не любит меня.
То, что между нами, чем бы оно ни было, — чисто товарно-денежные отношения.
С годами я научилась направлять свою ярость на этого Пустого и на тех людей, с которыми вынуждена жить бок о бок, в старый добрый секс из ненависти. Это исцеляет. Пиздецки ненормально, да, но всё же это своего рода лекарство.
Хуже всего то, что дело не в самом Мелеке, и не в том, что я ненавижу его дурацкое красивое естество и его непристойно огромный член. Нет, всё дело в его выносливости.
За последние двенадцать лет Мелек научился играть на моём теле, как на скрипке.
В некоторые ночи он ставит перед собой цель заставить меня кончать так, блядь, много, что я теряю сознание.
Ненавижу, что ему не требуется отдых.
Я уверена, он видит, как я мечу в него молнии, свирепо глядя снизу вверх, пока обхватываю его член обеими руками, крепко сжимая до самого основания и выкручивая по ходу движения. Клянусь, его глаза вспыхивают, когда я грубо дёргаю его взад-вперёд, пока мы барахтаемся в нашем общем шторме.
— Блядь, Алора, если ты прямо сейчас не возьмёшь мой член в рот, я сам тебе его туда засуну.
Я непроизвольно вздрагиваю, вырываясь из момента, когда он использует имя, данное мне в Хало. Высунув язык, я провожу им по выступающей вене, тянущейся вдоль нижней части его широкого ствола, втайне желая прокусить её. Я скольжу от основания до самого кончика, прежде чем наконец сомкнуть губы вокруг сочащейся влагой головки и начать сосать.
— Боже, жена, может быть, за это я позволю тебе завтра съездить в город.
Ещё одно место, которое я презираю. Всё в Хало — фальшивка. Фальшивые улыбки. Фальшивая доброта. Фальшивая забота. Они пожирают всё вокруг ради жадности и власти.
Меня от этого тошнит.
Год и три дня я была уверена, что его член внутри меня или его губы на моём теле тоже будут вызывать у меня отвращение. Осознание своей неправоты стало очередным пробитием дна, а на моём счету их было немало. Большая часть моей жизни была чередой тёмных могил.
Когда я сосу член Пустого и получаю от этого удовольствие, меня переполняет абсолютное омерзение.
Может быть, я ненавижу саму себя. Блядь.
В чём Пустые оказались правы, так это в том, что отдали меня Мелеку. Во многих отношениях этот мужчина мне под стать. Иногда я думаю, что при иных обстоятельствах — если бы в его подчинении не находилась целая армия, если бы он не заседал в Совете Хало, если бы не вырос в этой выгребной яме яда и разрушений, — возможно, он мог бы стать лучшим человеком.
