— Смотри, — я ткнула пальцем в сторону извилистой реки, где дымили трубы странных, наполовину вросших в землю сооружений. — У бобров, я так понимаю, дома — это гигантские норы?

— Да, — кивнул Торн, его золотые глаза лениво скользили по поселению, оценивая территорию. — Бобры строят из корня и ила. Крепко, тепло, и сразу к воде выход. Им так спокойнее.

Чуть дальше, на солнечных полянах, стояли аккуратные, пахнущие (даже отсюда!) сухим летом и пылью домики.

— А это у кого? — спросила я, глядя на стены, сплетенные из чего-то соломенного и прутьев.

— У собачьих семейств, — ответил Торн. — Плетеные хаты, много сена. Для них главное — чтобы пахло стаей и чтобы было где развернуться щенкам.

А вот на окраине, в тени вековых дубов, виднелись мощные, основательные землянки, утопленные в холмы. Вход в них закрывали массивные дубовые двери.

— Медведи, — пояснил он мой немой вопрос. — Они любят простор, тишину и чтобы потолок не давил. Зимой в таких землянках можно спать хоть до весны, и ни один сквозняк не продует.

Я кивнула, впитывая информацию. Логично. Практично. Соответствует природе.

— А где живут кошки? — спросила я, оглядываясь. Ни тебе красивых особняков, ни тебе уютных коттеджей.

Торн пожал широкими плечами, от чего у меня снова предательски защемило в животе.

— Где хотят.

— В смысле?

— В прямом. Кошки живут, где придется. Снимают чужие углы, занимают пустые чердаки, обживают подвалы трактиров, если хозяин не против, или просто спят на крышах. У нас нет «кошачьих кварталов» с единой архитектурой.

Я усмехнулась. Ну конечно. В моем прошлом мире про котов говорили: «Кошки гуляют сами по себе». Оказалось, что в этом мире это не просто красивая фраза, а биологический императив. Записано в ДНК.

Мы спустились в Посад, и тут меня накрыло.

Это началось не в голове, а в теле. Буквально в каждой клеточке моей новой, кошачьей плоти. Как только мы перешагнули через резную арку ворот, мои зрачки расширились, улавливая тысячу запахов: жареное мясо, сырость погреба, сладкий пот лисы-торговки, мускус волчьей стаи.

И вдруг мне дико, нестерпимо захотелось... уйти в сторону.

Мой хвост дернулся, указывая на узкий, тенистый переулок. Там было темно, пахло мышами и старым камнем, и мне невероятно хотелось туда забраться. Потом мой взгляд упал на высокую каменную стену, и ноги сами напряглись, чтобы запрыгнуть на нее и пройтись по самому краю, балансируя над землей. А еще мне безумно хотелось найти солнечный луч, пробивающийся между крышами, и просто полежать в нем, щурясь и мурлыкая.

Стоп, мысленно одернула я себя, сжимая кулаки. Я Лена. Я приличный человек. Я не буду лазить по заборам и шипеть на прохожих.

Но инстинкт был сильнее. Он шептал: «Ты сама по себе. Ты ни от кого не зависишь. Ты гуляешь, где хочешь, и спишь, где хочешь». Я с трудом заставила себя смотреть под ноги, а не на водосточные трубы.

— Ты чего замерла? — Торн остановился и обернулся. Его ноздри раздулись, он явно уловил изменение моего запаха.

— Хочу на забор, — честно выдохнула я, чувствуя, как уши поворачиваются в сторону ближайшей крыши. — И в подвал. И на солнце. Одновременно.

Торн тихо рассмеялся, и этот звук чуть успокоил бурю в моей крови.

— Добро пожаловать в город, маленькая кошка. Твой внутренний зверь просит свободы.

— Он просит приключений на мою голову, — огрызнулась я. — Так, где мы останавливаемся?

Торн нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к моему локтю, но я дернулась, избегая касания.

— Я отведу тебя в трактир, — ровным тоном сказал он. — Или будешь жить с нами. Альфа выделит тебе место у общего огня.

— Нет, — отрезала я.

Торн замер. Его золотые глаза сузились, зрачки стали похожи на тонкие вертикальные щели.

— Лена...

— Я сказала «нет», Торн, — я выпрямилась, стараясь казаться выше. — Я не пойду в твою стаю. Я кошка. Я буду снимать жилье. Сама.

— Ты в чужом городе, без денег, — его голос стал ниже, в нем зазвенели властные, альфа-нотки. — Это опасно.

— Зато я самостоятельная, — парировала я. — Я всё делаю сама. Веди к рынку. Мне нужно понять, как тут устроена жизнь.

Рынок оказался шумным, грязным и невероятно колоритным. Но, пройдя по нему, я начала чувствовать, что меня надувают. Или я сама чего-то не понимаю.

— Торн, — остановила я его, глядя на ряды с мясом, рыбой, шкурами, глиняной посудой и вязанками дров. — А где овощи?

— Что? — он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Ну, картошка, морковь, капуста, зерно, — я обвела рукой рынок. — Где поля? Где огороды? Вы же не едите одну дичь?

Торн моргнул. Потом еще раз моргнул.

— Лена, ты себя хорошо чувствуешь? Какие еще поля? Зверь не копает землю, чтобы ждать луны, пока там что-то вырастет. Мы охотимся. Мы собираем ягоды, грибы, коренья в лесу. На рынке продают то, что добыли сегодня.

Я замерла.

В этом мире нет сельского хозяйства.

Совсем.

Никто не пашет, не сеет, не жнет. Они живут исключительно охотой и собирательством. Это же каменный век, помноженный на магию!

— То есть вы едите только мясо, рыбу и то, что найдете в лесу? — уточнила я, чувствуя, как у меня дергается глаз.

— Да, — пожал плечами Торн. — А чего еще не хватает? Сытно, полезно, дает силу.

Ага, подумала я. Сытно, полезно, и через десять лет у вас тут поголовный цинга и авитаминоз, потому что вы не знаете, что такое клетчатка и сложные углеводы.

Но спорить с двухметровым волком, у которого бицепсы были больше моей головы, я пока не стала. Мне нужно было выжить. И для этого мне нужно жилье.

Дверь трактира «Кривой Клык» скрипнула так, будто её пытались открыть с помощью лома. Внутри пахло кислым элем, мокрой шерстью и, что самое печальное, горелым мясом. Мой желудок предательски скрутило, но я гордо вскинула подбородок и направилась к стойке.

За стойкой стоял тот самый барсук. Вблизи он выглядел еще более внушительно: седая щетина, маленькие хитрые глазки-бусинки и фартук, который, кажется, не стирался со времен основания этого поселения. Перед ним на столе громоздилась гора мятых пергаментов, глиняных табличек с царапинами и костяных счетов. Барсук яростно скреб лапой по уху, издавая звуки, похожие на ругань старого трамвайного контролера.

— Сдаю чердак, — буркнул он, даже не подняв глаз. — Три серебряных в месяц. Предоплата.

— У меня нет серебра, — честно сказала я, опираясь локтями о стойку. Мой хвост, пользуясь тем, что его не видно под столешницей, лениво обвил ножку стула. — Но я вижу, что у тебя проблемы с учетом.

Барсук наконец поднял глаза. Его ноздри раздулись, оценивая мой запах.

— Кошка, — фыркнул он. — И что ты понимаешь в учете, полосатая?

Во-первых, я черная. Во-вторых, в прошлой жизни я пять лет проработала младшим бухгалтером в логистической фирме, пока меня не убила опухоль. Я могла свести дебет с кредитом, даже если бы мне дали вместо калькулятора счеты и гусиное перо.

— Я вижу, что ты путаешь поставки мяса из северного леса с поставками из южного, — ткнула я пальцем в ближайший пергамент. — И судя по тому, что ты рвешь на себе шерсть, налоговая... то есть, старейшины клана, скоро придут с проверкой. Я приведу твои амбарные книги в порядок. За крышу над головой и трехразовое питание. На месяц.

Барсук замер. Он посмотрел на меня, потом на свои несчастные таблички, потом снова на меня.

— Ты умеешь читать?

— Умею. И считать. И даже могу объяснить тебе, почему ты теряешь по две серебряных в день на гнилой капусте, которую тебе впаривают лисы-торговки.

Тишина в трактире повисла такая густая, что её можно было резать ножом. За моей спиной раздался тихий, вибрирующий смешок Торна.

— Договорились, — рявкнул барсук, швыряя мне тяжелый железный ключ. — Чердак в конце коридора. Только крысу оттуда выгони сама. И если через неделю старейшины не одобрят мои отчеты, я сожру тебя вместе с костями.