Обезболивающее больше не помогало, и это было, пожалуй, самым обидным.

Говорят, перед смертью видишь всю свою жизнь, пролетающую перед глазами, как красивое кино. Мое кино было, честно говоря, довольно унылым. Никаких полетов на воздушных шарах, никаких страстных поцелуев под дождем. В основном это был слайд-шоу из счетов за химиотерапию, моего стремительно редеющего волосяного покрова и спины моего бывшего жениха, который позорно ретировался, едва узнав о диагнозе.

Максим, кстати, оказался тем еще принцем. Выяснилось, что его любовь ко мне была условной, как бесплатная подписка на онлайн-кинотеатр: закончился пробный период — до свидания. Он сказал, что «не готов к таким испытаниям» и «ему нужно время подумать». Время ему понадобилось ровно на то, чтобы собрать вещи, пока я лежала в палате и смотрела, как за окном падает первый снег. Спойлер: хэппи-энда в той истории не было.

Но если Максим был просто слабаком, то рак оказался настоящим ублюдком. Он забирал не только силы, он забирал будущее. Мое и, что было гораздо хуже, будущее моей мамы.

Мама… Она превратилась в какого-то одержимого ангела-хранителя с глазами на мокром месте. Сначала пошла под нож машина. Потом, со скрипом и слезами, была продана наша уютная дача, где мы каждое лето жарили шашлыки. Потом исчезли мамины золотые украшения, антикварные часы деда и даже ее любимая норковая шуба, которую она берегла для «особых случаев». Особый случай настал, и шуба ушла за бесценок, чтобы оплатить мне очередной курс таргетной терапии, которая, как выяснилось позже, всё равно не сработала.

А потом настала очередь квартиры.

Нашей маленькой, но такой родной двушки в спальном районе. Мама начала юлить, говорить о том, что «нам хватит и коммуналки», что «главное — это ты, а стены ни к чему». Я поняла, к чему она клонит, когда увидела, как она тайком звонит риелтору на кухне, шепотом и с надрывом.

Я тогда устроила скандал. Такой, на какой не была способна даже в свои здоровые двадцать пять лет. Я орала, швырялась подушками (что было больно и тяжело) и плакала до икоты.

— Если ты продашь квартиру, я умру от обиды раньше, чем от опухолей! — кричала я, хватая ее за руки. — Мама, я всё равно умираю! Понимаешь? Я — труп! Мне деньги не нужны, а тебе где жить?! Ты будешь ютиться по чужим углам из-за меня?! Не смей! Слышишь, не смей!

Мама тогда смотрела на меня так, будто я вырывала у нее сердце. Она плакала, обнимала меня, целовала мои холодные пальцы. А на следующий день, когда я уже не могла даже поднять голову, она села на край кровати, взяла мою руку и твердо, глядя прямо в глаза, сказала:

— Я не продам квартиру, Ленка. Клянусь тебе. Мы останемся здесь. Я найду другую работу, я… я всё решу. Только не злись, пожалуйста. Тебе нельзя волноваться.

Мамы всегда врут, когда плачут. Я знала, что она врет. Я знала, что она уже подписала предварительный договор. Но я решила верить. Потому что альтернативой было умереть не от рака, а от разбитого сердца, осознав, что я оставила самого родного человека на улице. Я закрыла глаза и прошептала: «Обещаешь?» Она кивнула, и я позволила себе выдохнуть.

Теперь, когда мониторы в хосписе начали выдавать свою монотонную, тягучую трель, а боль наконец-то стала отступать, оставляя место странной, ватной пустоте, я думала только об одном.

Если там, за чертой, что-то есть… если есть хоть капля справедливости во вселенной, я хочу начать сначала.

Я больше не буду жертвой. Я не буду ныть. Я не позволю никому себя жалеть, потому что жалость — это удел слабых, а я устала быть слабой. Я не буду обузой для тех, кто окажется рядом. Я буду пахать, грызть землю, но выживу. Я всё сделаю сама. Слышишь, вселенная? Я всё сама!

Сознание уплывало. Звук писка аппарата сглаживался, превращаясь в странный, ритмичный шум. Не шум леса и не шум моря. Это было похоже на тяжелое, глубокое дыхание.

Пахло не стерильным больничным хлоркой и хризантемами. Пахло… влажной землей, хвоей и каким-то пряным, мускусным ароматом, от которого у меня, уже почти мертвой, предательски закружилась голова.

— Глупая, упрямая девчонка, — пророкотал кто-то прямо у моего уха. Голос был низким, вибрирующим, от него завибрировали кости в груди. — Ты так громко кричала о своей независимости, что разбудила меня.

Я попыталась открыть глаза. Передо мной не было больничных стен. Были только огромные, непроглядные деревья, лунный свет и… пара горящих золотых глаз, принадлежавших кому-то очень крупному, очень опасному и пугающе красивому.

«Ну всё», — подумала я, проваливаясь в темноту. — Попала. И, кажется, в этом мире мне тоже придется всё делать самой. Начиная с того, чтобы не быть съеденной этим пушистым (ну, или не очень пушистым) красавчиком».

И я отключилась.

Первое, что я осознала — я не умерла.

Второе, что заставило меня замереть и боясь пошевелиться, осознать — у меня не болела спина.

Ни капли. Ни того тупого, ноющего дискомфорта, который преследовал меня месяцами, ни острых, простреливающих спазмов, от которых я выла на подушку, чтобы не будить маму. Я лежала на чем-то твердом, усыпанном острыми иголками, и просто не могла поверить своему телу.

Я осторожно, словно боясь, что оно рассыплется, пошевелила пальцами ног. Работают.

Втянула воздух. Грудная клетка расширилась легко, без хрипов и предательской боли в ребрах. Пахло хвоей, прелой листвой и тем самым мускусным, тяжелым ароматом, который я уловила перед тем, как вырубиться.

Я открыла глаза.

Надо мной не было больничного потолка с треснувшей лампой. Было небо. Густое, фиолетово-синее, усыпанное неестественно крупными и яркими звездами. А вокруг — лес. Деревья здесь были такими огромными, что их стволы напоминали колонны древнего храма, а корни, толщиной с мой бывший автомобиль, уходили в темную землю.

— Офигеть, — хрипло произнесла я. Голос звучал иначе. Ниже, мягче, без постоянной сиплоты от обезвоживания и лекарств.

Я села, игнорируя легкое головокружение, и посмотрела на свои руки.

Это были не мои руки. Точнее, это было не то изможденное, покрытое синяками от капельниц и инъекций недоразумение, которое я видела в зеркале последние полгода. Руки были смуглыми, с длинными, ловкими пальцами, покрытыми мелкими царапинами. На запястье — тонкий кожаный шнурок с каким-то тусклым камешком.

Я судорожно схватилась за голову. Волосы. Они были. Густые, тяжелые, спутанные, но длинные. Я провела пальцами по лицу. Скулы, нос, губы... Я не была похожа на себя. Совсем.

— Ну здравствуй, Ленка, — прошептала я в пустоту. — Или не Ленка. Попала, значит. Вселенная, ты услышала. Спасибо за тело без метастазов. Оценка — десять из десяти.

— Ты наконец-то соизволила очнуться, — раздался тот самый голос. Низкий, с вибрирующими нотками, от которых у меня предательски защемило в животе.

Я медленно подняла голову.

Он сидел на поваленном дереве в паре метров от меня. И, надо признать, моя предыдущая жизнь была бы намного богаче, если бы я встретила такого мужчину хотя бы в кофейне.

Он был огромным. Широкие плечи, мощная грудь, покрытая легким слоем пыли и царапин, были обнажены, а нижнюю половину тела обтягивали грубые, потертые штаны из какой-то темной ткани. Волосы цвета серебра, собранные в небрежный хвост, падали на лицо. Но больше всего впечатляли глаза. Золотые. С вертикальным зрачком. Они светились в полумраке леса, как два фонаря.

От него пахло тем самым мускусом, озоном после грозы и диким, необузданным зверем.

— Ты кто? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Спойлер: он дрогнул.

— Меня зовут Торн, — ответил он, не меняя позы, но я почувствовала, как его мышцы напряглись, готовые в любой момент сорваться с места. — А ты, маленькая странница, пахнешь смертью. Но при этом дышишь. Это сбивает с толку.