Чистая чара. Сложно описать, какова она — надо пробовать. Многие полагают, что магию нельзя вкусить, но можно и даже очень. Она похожа на всё сразу и одновременно не похожа ни на что, пробуждает в нас сладкое чувство ностальгии и вместе с тем разжигает азарт, какой бывает, когда стремишься испытать новый опыт. Она одновременно пьянит, как самое сладкое вино, и отрезвляет, как оплеуха от близкого человека.
Я резко выдохнула. Обычно обладатели дара не пробуют то, что делают сами — по крайней мере, не итоговый результат. У кого-то есть друзья, готовые побыть подопытными, другие платят чистым золотом, лишь бы испытать на ком-нибудь рецепт. Я же предпочитаю действовать по старинке и проверять, каким вышел итог, самостоятельно. Да, иногда получается смешно, особенно если такой вот бальзам вместо омоложения заставляет тебя хохотать без перерыва от любой мелочи. Но, по крайней мере, я на сто процентов уверена в том, что делаю.
Так или иначе, магия подействовала. На меня смотрела девушка немного старше двадцати — впрочем, учитывая пропорции, я полагала, что ей двадцать семь. Те черты, которые были такими острыми и выразительными до омоложения, заметно смягчились. Только взгляд остался прежним — хищным, цепляющим.
Может, оно и хорошо.
Оглядев себя со всех сторон, я переоделась и поспешила на первый этаж, к выходу. Коробчонку решила не брать: всё же многие в городе знали, что эта необычная карета принадлежит Иде Логмир. А я… Я, пожалуй, представлюсь Беттиной Ло. Она училась со мной в университете, но отчислилась после второго курса: родители увезли её на восток — было там что-то с работой отца. В какой-то степени я тогда даже позавидовала Беттине: маги жаркого края Аль-Хисари прибегают к методам, о которых у нас известно всего ничего. Их чары совсем другие, и я бы не отказалась изучить пару заклинаний или получить маленькую книжку рецептов.
Несмотря на условие Темнотищевых, я решила, что уж чародейку-недоучку они в итоге примут. Беттина почти ничего и не умела к тому времени. Она обладала сильным даром, но вот контролировала его из рук вон плохо — порой на занятиях случалось… всякое.
Просто не стану показывать, на что способна. Должно сработать.
* * *
Нужный мне дом располагался в отдалении и от центра, и от родительского гнёздышка, но, завернув на Цветочную, я поняла, что помню его — и помню хорошо. Когда-то, будучи тринадцатилетней соплячкой, бегала сюда с друзьями. Пару раз мы даже заходили внутрь, потому что здание, мрачное и ветхое, пустовало.
Оно притаилось в конце улицы, чтобы при повороте вдруг нависнуть над незадачливым прохожим тёмной громадой. Удивительный контраст: казалось, на Цветочной с её невысокими домишками, выкрашенными в кремовый, розовый и лавандовый, никак не могло появиться что-то подобное. Или, быть может, сначала появился этот самый дом, а уж потом рядом выстроилась улица. Скорее так — иначе не объяснить.
В детстве мы называли его Чёрным замком, хотя сейчас я видела, что от замка в нём, конечно, не было ровным счётом ничего. Три этажа, небольшая покосившаяся пристройка справа, увитый плющом камень. Может, фундамент у здания и крепкий, иначе оно не простояло бы так долго, но всё остальное…
Окно на третьем этаже чернело провалом — как и дальнее на втором. Уцелевшие стёкла помутнели, по камням, которые мох не тронул, змеились трещины. Время было беспощадно к дому, и всё же он стоял на том же месте, что и больше тридцати лет назад.
Надо быть большим любителем необычных штучек даже по меркам Нирля, чтобы поселиться тут добровольно. Или, по крайней мере, ценителем всего мрачного и страшного. Таких я встречала, и, несмотря на жутковатое увлечение, это были самые добрые и отзывчивые люди из мне известных.
Оставалось надеяться, что Темнотищевы — настоящие добряки.
Дом то ли не успели привести в порядок, то ли поняли, что не справятся с таким масштабом работ, однако крыльцо всё-таки укрепили. Возможно, со временем его даже заменят на каменное… Пока же я поднялась по новеньким дощатым ступеням и постучала в дверь.
Открывать никто не спешил, но было слышно, что дом ожил. Что-то внутри зашуршало, заскрипело, застонало — узнаваемая мелодия: так просыпается любой старый особняк, много лет простоявший без жильцов. У подобных зданий есть характер. Вселяешься в них — будь готов к тому, что дому тоже понадобится время осознать и принять человека.
И, кстати, далеко не все они идут навстречу новым хозяевам. Иной раз приезжаешь куда-то в надежде на лучшую жизнь, а потом спотыкаешься на ровном месте, падаешь с лестницы и ломаешь ногу.
Должно быть, поэтому Темнотищевы и ищут горничную — им не домоправительница нужна, а укротительница.
Неизвестно, сколько ещё меня продержали бы на пороге, но тут дверь распахнулась сама собой. За ней никого не оказалось.
— Это что, приглашение? — негромко спросила я. — Странные у тебя представления о вежливости… Чёрный замок.
Дом, понятное дело, не ответил, но в прихожей зажёгся торшер на тонкой изогнутой ножке. Несмотря на ясный день, всё здесь тонуло в полумраке, и теперь кристалл под кремовым абажуром стал моей путеводной звездой: я пошла на свет, то и дело оглядываясь по сторонам.
Прихожая… нет, не прихожая — подумав так, я неизбежно представляла узкий коридор, а здесь ширилась настоящая проходная комната, — оказалась пусть и тёмной, но просторной. Слева, у стены, притулился диван с мягкими даже на вид подушками, рядом — маленький столик, на который так удобно поставить напитки. В нише неподалёку тонул шкаф — для верхней, надо полагать, одежды.
Справа расположилась лестница, ведущая на второй и третий этажи. Она выглядела шаткой настолько, что в голове волей-неволей возникала картинка, как с трудом добираешься до верхней ступеньки, а потом она трескается прямо под ногой — и ты, теряя равновесие, кубарем катишься назад, к самому низу, в процессе ломая себе всё что можно. И, пожалуй, даже кое-что из того, что нельзя.
— Кхм… Прошу прощения? — осторожно позвала я. — Похоже, дом сам открыл мне дверь. Извините за такую наглость… Я по объявлению!
Теперь все двери были закрыты, а окна внизу и не открывались вовсе, но налетевший ниоткуда порыв холодного ветра всколыхнул длинную, в пол, юбку, растрепал и без того торчащие в разные стороны волосы, охладил разгорячённую от волнения кожу. Светильники, развешанные по стенам, зажглись одновременно.
Я вскрикнула. Вот так за годы убеждаешь себя в том, что готова ко всему, а потом ветер неизвестного происхождения в старом закрытом доме выбивает у тебя почву из-под ног. Не буквально — и на том спасибо.
— Надеюсь, я вас не напугал.
Голос, низкий и бархатистый, доносился будто отовсюду одновременно, и я завертела головой, пытаясь отыскать его источник.
Наконец прямо из воздуха соткался, по-другому не скажешь, высокий силуэт. Медленно, словно нехотя, тень обретала черты, одежда — текстуры. Когда это странное превращение завершилось, передо мной стоял рослый крепкий мужчина — с виду никак не младше настоящей Иды. Новому же моему обличью он годился в отцы. Тёмные с серебром волосы, широкие плечи, короткий уродливый шрам на правой щеке — словно кто-то ударил ножом, но не длинно, с замахом, а скорее ткнул. Я слабо разбиралась в оружии и умении с ним управляться, но отец, будучи талантливым мастером, нередко сталкивался с любителями подраться и привечал их в доме. Поэтому уж шрамов-то я перевидала достаточно.
Удивлял, впрочем, не старый рубец и даже не эффектный выход.
Кожа мужчины была бледной, а клыки, обнажённые в вежливой улыбке — чуть длиннее, чем у обычных людей.
Вампир.
— До… доброго дня, — проговорила я, растерявшись скорее от изумления, нежели от испуга. Бояться было нечего. Не сожрёт же он меня посреди такого города, как Нирль.
У нас тут в принципе редко происходило что-то из ряда вон. Сказывалось то, что почти все были друг с другом знакомы. Ни воровства, ни избиений, ни тем более убийств.
