— Варя? — Влад вопросительно на нее смотрит.

Она ничего не отвечает, резко выбегая на улицу.

Барабанит сильный дождь. Но она даже не думает об этом. Транспорт можно ждать долго, поэтому Варя бежит до больницы, что есть мочи.

Слезы застилают глаза. Капли метко ударяют в макушку, сигналят машины, кто-то смеется. Но все вокруг меркнет на фоне того, что она сейчас услышала.

Эля очнулась. Эля…

Ритм сердца подстраивается под эти слова, бешено стуча. Желудок скручивает, в голове пульсирует.

Ноги давно промокли, как и пальто.

Запыхавшаяся Варя вбегает в больницу на ватных ногах. Неужели все будет хорошо?

Остановившись у палаты, она видит родителей Эли, которые сразу же окружают ее. Мама трясущимися руками обнимает Варю.

— Господи, Варя, — она плачет. — Это подарок небес.

Варя понимает, что слезы начинают наворачиваться на глазах.

— К ней сейчас нельзя, — говорит мама Эли. — Только через несколько дней, когда состояние стабилизируется. Мы будем держать тебя в курсе.

— Хорошо, — отчеканивает Варя, а внутри все переворачивается от очередного осознания.

Через неделю Варе звонят и сообщают, что она наконец-то может навестить Элю. Она сразу же отправляется в больницу.

Пока Варя идет к палате, она чувствует, как дрожат ее губы и даже подбородок. Варя каждую секунду вытирает о платье потные ладони. Она всю эту неделю была сама не своя, а теперь все будет как прежде. Ведь будет? Она хотела бы в это верить.

Варя закрывает глаза, открывая дверь. Сердце бешено стучит, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди.

На больничной койке лежит Эля. Лицо бледное. На этом фоне ее огненно-рыжие волосы, рассыпанные по подушке, особенно выделяются. Она лежит с прикрытыми веками. Но когда входит Варя, Эля поднимает на нее свой отрешенный взгляд. Ни радости, ни волнения. Ничего. Просто пустота.

— Эля? — вкрадчиво произносит Варя.

— Кто вы? — ее губы чуть шевелятся.

Душа проваливается в пятки. Хотя врачи и предупреждали, что Эля в первое время может никого не помнить и говорить бессвязно, поэтому нужно быть к этому готовым. Но слышать это от нее самой слишком больно. Слишком… невыносимо.

— Меня зовут Варя, — она вымученно улыбается.

— М-м-м, — протягивает Эля и смотрит в потолок.

Настает звенящая пауза, после которой Эля склоняет голову набок и спрашивает:

— А где Лука?

_________________

[1] Не останавливайся у вершины.

[2] Нет опасности, которую ты не одолеешь.

[3] Я застигнут там, где начинается ночь.

[4] В конце концов они пытаются завладеть твоей душой.

[5] Снова, снова и снова.

[6] Я чужак в этом городе.

[7] Отыщи нужный смысл.

[8] Что ж, похоже, я был потерян. В отравленных ночах, идя по следу исступления. Без будущего и прошлого, только настоящее было живым.

Где та грань боли, из которой не выбраться?

Марк

Каждый раз, закрывая глаза, Марк невольно видит фигуру в черном. Она не пытается что-то сказать или сделать, а лишь парит в пустоте. Что-то необъяснимое исходит от нее, до боли знакомое, до боли личное. Как будто к Марку привязывают камень и скидывают в реку, а, делая вдох, он чувствует невероятное жжение в легких и судорогу по всему телу.

Марк не хочет признавать, что запись на проигрывателе — это ключ к чему-то. Он не хочет думать, что кто-то пытается проникнуть в его сознание и убедить в чем-то. А если и попробует, то точно получит сопротивление.

Отец учил Марка верить только себе, а не полагаться на других. Так он не сможет привязываться, а впоследствии и иметь слабые места.

Эмоции — еще одна боль Марка, которую он несет в себе. Каждый раз, когда он пытается совладать с собой, внутри происходит взрыв. Он боится себя, боится, что однажды не сможет себя проконтролировать в полной мере.

Марк сидит в машине и трясущимися руками отстегивает ремень безопасности. Он приехал туда, куда не приезжал уже очень давно. Марк должен убедиться, что хоть одна опора все еще на месте. Что хоть кто-то в этом мире пусть почти и не узнает его, но все еще существует в той реальности, которую он знал.

Он выходит из машины, захватив с собой горшок с кустарниковыми красными розами, которые она так любила выращивать на подоконнике. Может быть, это поможет ей отвлечься от тягостных мыслей, а может быть, заставит вспомнить то прошлое, от которого она не хочет бежать. Если она вообще помнит.

Психиатрическая больница номер семь. Ее роскошные коридоры не помогают отвлечься. Если бы это действительно имело эффект, то Марк с удовольствием приезжал чаще. Кажется, что стены впитали в себя всю боль тех, кто находится здесь. Марк слышит крики, плачь, чувствует отчаяние и беспомощность, ощущает запах лекарств и медицинского спирта.

Перед залом для приема посетителей Марк останавливается, склоняя голову. Он делает глубокий вдох, скрипя зубами. Что он скажет? И что скажет она? За все то время, что его не было, случилось многое.

Открыв дверь, он замирает на пороге: за столом в инвалидной коляске — от бессилия она уже не может передвигаться сама — сидит его мать. Лицо бледное, каким оно было не всегда, костлявые руки, впалые глаза. Она что-то рисует на бумаге. Только это больше похоже на хаотичные линии, нежели на полноценную картинку. Она со всей силы давит на цветной карандаш, практически разрывая альбомный лист.

Марк сглатывает вязкую слюну и подходит ближе.

— Привет, мам, — голос надрывается, кажется ему чужим.

Она поднимает взгляд куда-то в пустоту, а затем снова продолжает рисовать.

Марк садится. Настает неловкая пауза. Мать продолжает нервно дергаться, держа в руках карандаш как ребенок.

— Я тебе принес подарок, — он подвигает к ней горшок с цветами. По комнате распространяется приятный бархатистый аромат роз.

— Шипы, — отчеканивает мать. — Боль.

Внутри будто хрустнули ребра, Марк обмякает на стуле, чуть ли не сползая вниз. Перед ней он может побыть слабым. Она все равно этого не увидит. Не почувствует. Не обнимет.

Время замедляется. Марк учащенно дышит, а пульс зашкаливает.

— Это розы, — он вымученно улыбается, касаясь пальцами прядей. — Твои любимые.

Она повторяет:

— Шипы. Боль.

Рука дергается, и Марк выдирает у себя небольшой клок волос.

Он оглядывает комнату, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Только желтые стены напоминают ему о страданиях, которые они в себе несут.

— Что-то рисуешь? — он глядит на лист. — Не покажешь?

Она исподлобья смотрит сквозь Марка и прижимает листок к груди.

Он так точно ничего не добьется.

Марк лишь кивает, а мать снова продолжает свое занятие.

Марк беззвучно выдыхает и говорит:

— А помнишь, как однажды мы поехали в лес за грибами? Ты еще тогда впервые увидела белку.

Она молчит, слышно лишь чирканье карандаша.

— А когда я был маленький, случайно попал мячом в дорогой телевизор. Ты очень часто вспоминала эту историю.

Мать не произносит ни слова.

— А еще мы ездили за границу. Отец тогда…

Марк осекся. Мать замирает и поднимает на него стеклянные глаза.

— Боль.

Марк прижимает кулак к губам. Нет, он не должен был это говорить. Ни при каких обстоятельствах.

Накатывающие слезы душат его.

Это бесполезно. Марк резко встает и направляется к двери. Подальше от этого. Подальше от нее.

И в этот же момент мать хватает его за руку, сжимая настолько, насколько позволяют силы. Она смотрит на него, словно прожигая насквозь. Ее карие глаза приобретают тот самый яркий оттенок, а кожа розовеет.

Она говорит ясно и четко:

— Он в плену. Там, откуда не вернуться. Но там, где надежда еще дышит.

Марк втягивает голову в плечи, округляет глаза, а мать его отпускает и отворачивается.

Он бросает взгляд на листок и только сейчас понимает, что там среди кругов и толстых линий написано имя.