— Бульба… — вышла из толпы дородная молодуха с ребёнком на руках.

— Хм, а почему на репу, тьфу ты, на картофель похожа?

— Слышь, барин, бульба это — не сомневайся! А картопель и какую другую погань всякую заморскую знать не хотим… — возмутилась молодуха.

— Хорошо. Начнём сначала. Откуда и куды путь держите?

— Из Санхт-Питерсбурха да в Колосовку…

— Где это?

— Да под Полоцком, — откинула свою толстую косу за спину молодуха.

— В Питербурхе чем занимались? — с самым серьёзным видом допросил мытарь.

— Барину своему хоромы строили, а теперь вот велено возвертаться по домам. Неурожай в нашей деревне, — с грустью и с какой-то еле уловимой обидой сообщила женщина. — Вот барин и послал нас на выручку — он у нас человеколюбивый, не то что у соседей… А у нас в прошлом годе рожь закисла от дождей! На гнилой капусте люди живут, этак и до мора недалеко! Счас вот посадить надо — весна ведь! — устало повествовала молодуха.

— А ты кто будешь? Почто речь за всех держишь?

— Авдотья, — ответила женщина, — я доча старосты нашей деревни. Тятя за главную поставил! Вас вот не знаю, как величать?

— Михаил Егорыч. Обычно же в Санхт-Питерсбурх снедь обозами тащат, а вы из него… Подозрение имеется!

— Да бульба это, бульба! Из Костромы… Там такая вот растет. Только местные зовут это там картошкой… — подмигнула мытарю Авдотья. — Егорыч, значит, мы тут на ночлег остановимся. Бульбу тебе пожарим с сальцом, с лучком, а ты тогда уж решай… А то придумал-то картопэль какой-то…

— Ну, давай… Только кашеварить будете у меня дома!

Мытарь кивнул головой в сторону своего дома и вопросительно глянул на женщину. Та подошла и протянула узелок с деньгами.

— Сколько здесь? — поинтересовался Егорыч.

— Три рубля, как барин велел заплатить.

— Барина как величают? — удовлетворённо хмыкнув, спросил мытарь.

— Худяковым, — отозвалась женщина.

— Знаю такого, знаю… Частенько ездит. Добрый человек — не жадный. Ладно, давай готовь — попробуем вашу бульбу. Решим… А в указе бульбы и вправду нет, — хитро улыбнулся Егорыч, спрятал деньги за пазухой да и пошёл к своему дому. Через некоторое время мытарь с домочадцами и с Авдотьей приступили к трапезе.

— Пахнет очень даже ничего! — шумно понюхав пар из огромной сковородки, удивился мытарь. — Но на репу совсем непохожа!

— Ты с огурчиком солёным пробуй! Но прежде с устатку вот наш «спотыкач»! — разливая по чаркам из глиняной бутыли, предложила Авдотья.

Егорыч с женой и Авдотьей чокнулись, опустошили чарки и принялись есть жареную картошку деревянными ложками. Дружное чавканье продолжалось недолго. Аппетит у всех был здоровый и дружный.

— Слышь, Авдотья, оставь нам на посадку — больно уж вкусно! — обратилась хозяйка к дочери старосты.

— Оставлю, конечно! А то картопэль, картопэль… Его жрать-то нельзя, не то что нашу бульбу. Из него господам кашу делают — пюра или пюри называется! Такая дрянь, как только его иноземцы жрут? — всплеснула руками Авдотья.

— Да у них там всё жрут — даже лягушек! Вот царь-надежа и оберегает нас от такого безобразия… — блеснул познаниями в заморской кулинарии мытарь. — Гвардейские полки эту дрянь охраняют, дабы оградить народ от заморской отравы, — он с важным видом поднял палец кверху и другой рукой треснул по затылку сынишку, исподтишка попытавшегося было залезть рукой в сковородку за пригоревшими слегка кусочками картошки.

Почти в это же время в соседней с Питером слободе, верстах этак в сорока (теперь это город Тосно), в подвале двухэтажного бревенчатого дома шёл допрос пойманного с поличным вора. Вор, безжизненно свесив голову, висел на дыбе, а рядом хмурый палач с подручным выслушивал упреки дьяка:

— Говорил же вам — не забейте его. Достаточно только шкуру лохмотьями спустить, а то завтра вешать будет некого. Приведи-ка его в чувство… Или уже поздно?

— Да нет, вроде… — потолкал вора палач. — Счас водой ополоснём — очухается!

Вода помогла вору прийти в себя. Он замычал от нестерпимой боли и дернулся на верёвках.

— Который уж час с тобой бьюсь… — вытерев гусиное перо о свой рукав, обратился к нему дьяк. — Говори уже давай! Мы ж от тебя не отстанем. Итак, Сенька, сын Агафона, кто подельники тебе по воровскому промыслу, сколько было картофеля?

— Да ведро, ведро всево было… — простонал вор.

— Ой, лжешь… — недоверчиво пробормотал дьяк.

— Скажу всё, но одному тебе, — перешёл на шёпот узник.

— Ты мне ещё тут «слово и дело…» крикни! — насторожился дьяк.

— Не дурак я…

— Ну, излагай! — дьяк сделал знак палачу и подручному. Они нехотя повиновались и покинули камору.

— Слышь, дьяк, так это ведь тот мешок, что я к Митяйке упер… Митяйка-то твой осведомитель? — прохрипел вор.

— Чё гонишь, чё гонишь? — заволновался дьяк, оглядываясь на закрывшуюся дверь за палачом и подручным.

— Так ведь просьбу на этот клятый мешок мне Нюрка подкинула — Митяйкина баба! Твоя кума. Как я сразу не сообразил? — вор вытянулся на верёвках, пытаясь ослабить их натяжение.

— И чё?

— Без записи: картопель-то у Гамаря, из новгородцев который…

— Да ты чё? — искренне удивился дьяк и приподнял с лавки фонарь с горящим масляным фитилем и вгляделся в измождённое лицо преступника. — Ты мне хочешь сказать, что и мой шурин — твой подельник?

— А кто же ещё? Я думаю, что ты тоже в деле… А теперь я понял, что вы избавиться от меня желаете… Зачем? Я же всё сделал, как надо…

— Не гневи бога, — подошёл к вору дьяк и тихо заговорил, так, чтобы не было слышно за дверью, — а зачем ты при аресте разорался, что тебе всё нипочём? Зачем кричал, что твари все… Что «захочу, и вы все тут поляжете перед законом»? Что ты наших… всех наших матушек спасал от бесплодия — причём в мерзопакостных выражениях. Причём тут тогда картофель? Ась?!

— Так это я… дурак-дураком был. Пьян был, — виновато ответил вор.

— Поумнел, значитца, а слова твои о подвигах в светёлках боярских здесь при чём? Хвастовство? — усмехнулся, глядя в глаза вору дьяк. — Сколько, говоришь, девок боярских обрюхатил?

— Да чё спьяну не сболтнешь? Не речь сейчас про этих честных давалок, а речь о картопеле… — промычал от боли узник.

— Так где, говоришь, картофель?

— Гамарь отдал его Онисиму… Брату твоему. Почто их со мной не казнишь?

— А картофеля — то нет… — развел руками дьяк. — Куды подевался?

— Так не у меня спрашивать надо, а у своих… Ты мне скажи, почём стоил один картопель?

— Ну, он подешевше, может, трюфеля… — задумался, что-то подсчитывая в уме, дьяк.

— А это что? — не понял вор.

— Да гриб такой… хранцузский, — почесал кончиком пальца свой нос дьяк и озадаченно покачал головой.

— Что, и грибы есть, что дороже вашего картопеля стоят? Ну, дела…

— А ты как думал… Зря, что ли, окно в Европу прорубили? — пригладив свою бородку, вздохнул дьяк.

— И чё? Чё теперь? — с надеждой в голосе спросил вор.

— Как чё? Теперь — отвечай! — взмахнул рукой дьяк и отошёл от вора. Затем, с ухмылкой поглядывая на повисшего на дыбе мученика, подошёл к двери и, приоткрыв её, пригласил палача: — Егорка, Егорушка! Давай сюда, продолжим…

Поспешность, с которой иногда казнили похитителей картофеля, была привилегией нечистого на руку чиновничества. Через несколько десятков лет только ленивый или враг по-новому чудной власти не выращивал картошку на бескрайних просторах Российской империи. Норовили картошку сажать даже среди ржи и пшеницы, чтобы укрыть желанную кражу от всевидящего государева ока. Воров становилось всё больше и больше. Воровали уже друг у друга. Воров по привычке всё ещё ловили, пытали, вешали, а подальше от столицы иногда сажали на колья, колесовали — ничего не помогало. Хотя и были вначале губернии, где… ели ботву картофеля, а не клубни. Там и люди болели, и скот с опаской ботву обходил. Бунтовали… Пока не сообразили, что и как надо есть.

Вот так иногда пытками приходилось улучшать меню русских людей. Русского человека вообще нельзя к чему-то принуждать. Ему надо дать свободу и не запрещать этой свободой пользоваться. Запретили ему Наполеона побеждать — великий, мол, полководец, и чё? Запретили ему, русскому народу, революцию делать (почитайте Карла Маркса повнимательней), он её сделал. Запрещено ему, как всем нормальным народам, каяться за чужие преступления… И чё? А дальше чё? Запретили ему атомную бомбу, ракеты для космоса, атомные электростанции, лазер, запретили ему глупых и «честных» правителей иметь и продажных чиновников — и где страна? Да много чего ему запрещают и будут запрещать. Только русскому человеку пуще неволи хочется запреты нарушать. Хоть хлебом не корми, а дай чё позаковыристей нарушить…