— Игил, Игилушко, подь-ка на беседу… — негромко предложил князь и стукнул ещё несколько раз по дымоходу.

— Драться будешь? — заухало, завыло в дымоходе.

— Да нет же. Дело есть… — досадливо махнул рукой князь.

— А Теодор рядом? — завсхлипывал дымоход.

— Теодор? А-а птиса-то… — вспомнил князь и обернулся к попугаю.

— Гони его в шею, иначе не выйду! — ухнуло из заслонки.

Князь вернулся ко входу и, пинком отправив попугая с лестницы вниз, к сеням, прикрыл за собой дверь.

— Ну, выходи, Игилушка… — негромко позвал князь домового. — Выходи.

— А ты тряпье из заслонки вытащи… — захныкало в трубе.

— Какое ещё тряпье? — удивился Владимир, оглядывая дымоход.

— Какое, какое… Жинка этого грека заложила, да ещё ядом каким-то его облила. Боюсь.

— Какой ещё яд? Ну, я им всем устрою! — погрозил кому-то кулаком Владимир и приложился ухом к дымоходу.

— Да уж устрой ему, как этой жинке устроил — знаем! — заухало, а потом захохотало в трубе.

— Ну и как я ей, а? — повел плечами князь, дождавшись пока домовой отсмеётся.

— Ай, молодца ты ей показал, княже, я аж залюбовался… — с восхищением в голосе ответил домовой и снова заухал в трубе от удовольствия.

— Вот то-то же. Давай вылезай! — предложил Владимир, отходя подальше от заслонки.

— Так тряпки убери! — не попросил, а приказал домовой. — Иначе не вылезу.

Владимир даже похрюкал от удовольствия и шумно втягивал ноздрями воздух, пока из заслонки вытаскивал какую-то рогожу, пропахшую… ладаном.

— Нет, ты посмотри, чем тебя… травят! — захохотал князь, вытащив рогожу из трубы. — Эт не яд, Игилка, это ж знатное зелье! Ладаном зовут. Я за это золотом плачу, а ты гутаришь, шо тебя травят? Меня б так травили…

— Погоди, хозяин, и тебя потравят! — всхлипнул домовой в дымоходе, мелкой дрожью избавляясь от сажи и паутины.

Перед князем возникло целое облако сажи и пепла. Он отступил назад от дымохода и замахал рукавом:

— Эй, где ты там и чем же ты недоволен?

— Так я ж — сила нечистая! Куды мне до благовоний и антибиотиков? — сконфузился от такого приёма Игил.

— До чево-чево? — прищурился Владимир.

— Ну, по-гречески это… называется у них. Нечистую силу, ну, микробы там, бактерии, вирусы изничтожать…

— Так, замолк! Будешь ещё мне тута гнать заморские словечки. Вылезай давай, а то терем пожгу вместе с тобой! Ты меня знаешь!

— Знаю, хозяин, знаю. Но запомни: с этой поры три шкуры спускать буду со славян… три шкуры! Чтобы вонь свою, как греки свое зловоние, за эту заразу не скрывали, а запросто, чтоб почаще мылись и парились, — миролюбиво предложил домовой.

— Ты на шо намекаешь? Шо я воняю? Вылазь, в последний раз говорю, — рассердился не на шутку князь.

— Терем пожгёшь? — всхлипнул, размазывая сопли по паутине, свисающей из дымохода, домовой.

— Пожгу! Вот-те Перунов знак! — Владимир скрутил фигуру из трёх пальцев и, сунув руку в отверстие заслонки, пошарил этой фигурой в дымоходе.

— Убери подальше тряпки, тут ещё одна… болтается… — жалобно попросил князя закашлявшийся домовой.

— Вот то-то же… — хмыкнул Владимир, отряхивая руку от сажи на рукаве. Потом, пошарив в дымоходе, извлек ещё один свёрток тряпья. Только после этого из кирпичного дымохода выползло облако, слегка громыхнуло, поискрило и отряхнулось от сажи. Немного покружившись по горнице, это самое оно прилегло на лавку.

— Ты это, прими свой облик, неча тут… Детишек с бабами тут нетути, и пугать тебе некого. Вот, медовуху принес — лакай.

Домовой мгновенно материализовался и, спустившись с лавки, припал бадье. Князь снял со стены рушник и, обметя им сажу с лавки, присел на неё рядом с домовым и, похлопав в ладоши, произнёс:

— Ну, будя, будя! А то опять буйствовать не по времени начнешь. День на дворе — светло ещё для твоих проказ. Ух, ты… — осекся Владимир, вглядываясь в домового.

— Ик-ик, — оторвавшись от медовухи, домовой взглянул на князя и жалобно повторил: — Княже, не надо терем жечь…

— Да… это… — замахал руками князь. — Ты на кого похож?

— А чем тебе моя личина не нравится? — обиделся домовой.

— Пужать годи… — князь сел на лавку и стал со всех сторон разглядывать домового. — Похож на не знамо что…

Домовой внешне напоминал человекоподобное существо с длинной нечесаной гривой волос. Казалось, он весь закрывается ими с головы до пят, оставляя прорехи в своей внешности для глаз и большого грушевидного носа. Роста маленького, очень юркое существо со времени его изгнания с Лысой Горы со всеми сородичами в жилища людские, приобрело все навыки скалолаза-прохиндея, способного появиться и исчезнуть сквозь самую маленькую щель или дырочку. Но что же так удивило Владимира? Впрочем, дадим ему самому слово:

— Игилушка, а че эт ты в таком виде?

— В каком-таком? — встрепенулся домовой.

— Раньше был о-го-го, а счас? На космы свои посмотри… Кто ж тебя так разодрал? Ты раньше даже с дружиной моей спорил, кто сноровистей и кто сильней, да кто летучей в драке… А счас? Весь обдёрганный, весь…

— Раньше я только со славянами бузил, теперь вот… языки осваиваю. Вот вышиванку, — поскреб себя по груди домовой, мотая головой, — пришлось украсть, за своего чтоб сойти…

— Да весь какой-то ты обдолбанный, убогий… — продолжал сокрушаться князь.

— Эх, Володюшка, куды мир катится? Кого только в Киеве теперь нет. Заглянешь к кому попугать-повеселить и не знаешь, на каком языке обматерить хозяев. Вот сего дня под утро схлопотал такое от веника, что и не сказать, не передать. А до этого че только ещё выслушать не пришлось. Ты память мою знаешь, передам дословно:

«— Питаю, як вихована людина, кто сало анулював?

— Запитай чого легшее.

— Дружина, востаннє тебе культурно питаю», — подражая голосам собеседников, заверещал, загундосил домовой.

После этих слов князь насторожился и, пристав с лавки, стал очень внимательно прислушиваться к каждому слову домового. Домовой бесстрастно продолжал декламировать:

«— Тю, забув чи що де живемо? Кацапи ж кругом. У них і питай…

— А це що ще за чоловік у тебе за спиною?

— Та сусід зайшов ось і ніяк піти не хоче Каже, що домовик.

— Та який домовик? Кобель це кацапський!

— Ех, був би хоч і справді кобель. А то цілий день одна самотня…

— Дура, заклопотана, ось хто сало вкрав?

— Стривай, я сама…

— Ні вже, я сам — в дупу його, в дупу. Щоб сало там у нього застрягло».

— Ну, что-нибудь понял, княже? Ох, и прилетело же мне, — огорченно вздохнул домовой. — А тут ещё твой Теодор повадился к моим бабам шастать. Интриган заморский…

— Ну, чего ж тут не понять? — нахмурился князь. — Дружина… Восстание готовят! Вовремя я с тобой встретился. И кацапы ещё какие-то у них тут. Бунт, значит, затевают! Ну, бывай, Игилушка…

— Погоди, княже, а звал-то зачем? — уныло спросил домовой, не услышав от князя даже сочувствия.

— Ах, да… — вспомнив, зачем ему понадобился домовой, остановился князь. — Ну, это теперь не главное… Хотя, Игилушка, по-быстрому только, а то вон какие дела в городе происходят. Игилушка, вопрос: а может такое быть, что бабушка моя временами воскресает?

— Ох-хо-хо, с твоей бабушкой и не такое станется! Молчу-молчу… — затрясся от страха при одном упоминании княгини Ольги домовой.

— Ты её видел, видишь ли где? — продолжал допытываться Владимир. — Когда видишь?

— Да она мне после того, что вытворяла, до скончания веков будет видеться! Она ж у меня вот где сидит, — ткнул себя пальцем под горлом, домовой, обиженный странными вопросами.

— Без обмана? — уперев руки в бока и нагнувшись к домовому, спросил Владимир.

— А то ж, обманешь тебя… — ответил домовой и на глазах князя надулся от недоверия к себе.

— Ну, бывай! — махнул рукой Владимир и заторопился к выходу.

— Бывай, княже, бывай, а с Теодором-то что делать? — взмолился домовой, трясясь от обиды.

— Потом, всё потом… Хотя, подожди-ка… подожди. Где, говоришь, семья эта обитает? — остановился Владимир у выхода и пощёлкал пальцами.