Изекьель пояснил с явной гордостью:

— Эти меч и шлем принадлежали мессиру Антуану де ла Круа, крестоносцу и рыцарю ордена тамплиеров, которые стояли гарнизоном в замке Крак-де-Шевалье в Сирии. Он был главой братства почти тысячу лет назад. Я — один из его потомков.

— Меч просто замечательный! Но как он им пользовался? Он же просто огромный!

Небрежное пожатие плечами и сожаление в голосе в ответ.

— В те времена люди были более дисциплинированны.

Том осмотрел другие свитки и заметил весьма впечатляющую каменную табличку. На ней была выбита какая-то надпись, но буквы он разобрать не мог. И в недоумении взглянул на святого отца:

— Откуда у вас все эти сокровища? И почему вы держите их в тайне?

Темные глаза Изекьеля так и впились в него.

— Основатель нашего братства и его последователи спасли эти сокровища или выкупили их, они передавались из поколения в поколение целых две тысячи лет.

Старец задумчиво покивал.

— Доктор Картер, история вовсе не наука. Это всего лишь память. Избирательная память людей, которым принадлежит власть. Если некто наделенный властью считает необходимым забыть что-то из прошлого или изменить, он в состоянии это сделать. А вот с вещественными доказательствами, с артефактами спорить невозможно. История как вера: все зависит от того, во что вы верите. Но в отличие от веры любой взгляд на историю или память о происшедшем можно подкрепить конкретными артефактами. Вещественными доказательствами.

Старческие руки взлетели в стороны, словно обнимая комнату.

— Вещи, собранные здесь, и являются нашими вещественными доказательствами и помогают нам сохранить нашу веру. И пока они целы и хранятся в безопасности от всяких нынешних властолюбцев, стремящихся погубить религию, мы всегда будем иметь доказательства того, во что верим. И того, что храним в своих сердцах.

Тому внезапно стало очень неуютно — он ощутил себя совершеннейшим чужаком. Он понимал, что Изекьель, должно быть, рассматривает его — со всем его атеизмом и научными увлечениями — как одного из тех властолюбцев, что вознамерились принизить значение религии и своими обещаниями светлого будущего уничтожить значение прошлого.

— Как вы полагаете, а я смогу уверовать в то, во что верите вы, после того, как увидел все это?

Старец пожал плечами:

— Может быть.

— Но история все же не религия. Например, я верю, что Кеннеди существовал и что он был великим человеком, но я отнюдь не обожествляю его, не поклоняюсь ему.

— Задумайтесь вот о чем, доктор Картер. Если бы мы не верили в божественную сущность Христа и не стремились подкрепить нашу веру в него путем собирания и сохранения предметов, что вы видите вокруг, если бы мы вместо этого начали слепо карабкаться к технологически потрясающему, но духовно несостоятельному будущему, если бы мы пошли на все это, то, как вы думаете, обладали бы мы все еще тем, что вы ищете?

Том неопределенно пожал плечами. Использование братством всех этих сувениров для оправдания своей религии и нескрываемое презрение Изекьеля к стремлению человечества самому распоряжаться собственной судьбой вызывали в его душе мощный протест, но сейчас было не время его демонстрировать.

Изекьель с минуту пристально смотрел на него, потом резко отвернулся и произнес:

— Ладно, хватит разговоров. Давайте перейдем к делу.

Он снял с шеи маленький золотой ключ на цепочке и подошел к углублению в дальней стене комнаты. Откинул в сторону занавеску. Глазам предстала богато украшенная золоченая клетка около трех футов высотой, с высокой остроконечной крышкой и решетчатыми стенками. Мастерство, с которой она была изготовлена, потрясало.

Том смотрел, как старец медленно наклоняется и отпирает ключом решетчатую дверцу. Скрипнули давно не открывавшиеся петли, и Изекьель медленно засунул руку внутрь. Он возился там целую вечность, прежде чем в конце концов выпрямился. В руках он держал то, что на первый взгляд представлялось шкатулкой из драгоценного металла, выложенной самоцветами. Том наклонился вперед.

Старец поднял на него глаза:

— Основатель братства, Лазарь, принес это сюда вместе с плащаницей. Чтобы хранить как память о том, что случилось в день, когда люди распяли своего Спасителя.

Том безмолвно наблюдал, как Изекьель приблизился к нему, прижимая к груди раскрытую шкатулку. На стенке шкатулки, обращенной к нему, Том разглядел рубины, оправленные в серебро и образующие крест. Углы шкатулки были отделаны кованым золотом и украшены четырьмя изумрудами.

— Мы никогда не выносили ее из этого склепа, — сообщил Изекьель. — Ни разу за все две тысячи лет.

Его темные глаза смотрели на Тома, жилистые руки протягивали ему шкатулку. Твердые руки хирурга, никогда не подводившие его, сейчас дрогнули, когда он принял от старца священную реликвию. Он заглянул внутрь. Лежавшие внутри шкатулки предметы были частично утоплены в подушке пурпурного шелка. Он сразу понял, что это — вернее, ему показалось, что понял, — и обернулся к Изекьелю, пытаясь что-то сказать.

Темные глаза старца, несомненно, отметили, в каком ошарашенном состоянии он пребывает, и голова его медленно склонилась, словно подтверждая, что все увиденное — правда.

— Если вы в чем-то сомневаетесь, прикоснитесь к ним, — прошептал старец.

Том взял шкатулку в одну руку и очень осторожно снял с пурпурной подушки оба лежащих на ней предмета. И вот они на его ладони. Да. Теперь у него нет никаких сомнений в том, что это такое.

Ржавый гвоздь шести дюймов в длину и пожелтевший человеческий зуб.

Со своего удобного места рядом с дверью в пещеру Священного огня Мария Бенарьяк видела, что встреча подходит к концу. Внутренняя стража, охранявшая святилище братства, позволила ей спуститься вниз без доклада, но при условии, что она не войдет в пещеру и не будет беспокоить святого отца. Она ждала почти час, и ей не терпелось удивить всех своим появлением.

Она смотрела в полуоткрытую дверь, и ей было видно, что святой отец стоит там с братом Бернардом и братом Хеликсом. Они принимают гостя, так что ей пришлось сдержать свое нетерпение. Она сунулась было в дверь, чтобы выяснить, кто этот посетитель, но тот стоял в тени колонны. С места, где стояла она, их искаженные эхом голоса доносились до нее невнятно, она не могла разобрать, что они говорят, но по их движениям и тону разговора было понятно, что они вот-вот закончат и разойдутся. В этот момент Хеликс наклонился и протянул гостю руку. Гость шагнул вперед, чтобы пожать ее. Что-то в его облике показалось ей знакомым.

Вся группа уже шла к выходу, вот-вот они поравняются с ней. Стоя в тени, она могла рассмотреть идущих. Держались они свободно, без всякого напряжения, все их движения свидетельствовали о том, что они успешно завершили какое-то важное дело. Вот Бернард пожал руку гостю. Рукопожатие совершенно искреннее. Для братства этот посетитель явно представляет какую-то ценность, недаром Поборник Второго императива обращается с ним столь уважительно. А вот с нею он никогда так не обращался!

Все четверо остановились шагах в тридцати от нее, и их голоса слились в одно неразборчивое бормотание. Посетитель держал в левой руке небольшой сверток, но она по-прежнему не могла рассмотреть его — мешали колонны. Она видела, как брат Бернард погладил свою дурацкую бородку, как Хеликс кивнул в знак согласия с тем, что говорит святой отец. Отец Изекьель сейчас выглядел совсем маленьким в сравнении с Хеликсом и этим высоченным незнакомцем.

Вдруг она услышала справа шаги, и из тени выступил мужчина. Он явно ждал там, за дверью, вероятно, охраняя вход. Он прошел в середину пещеры и присоединился к остальным, и когда он попал в свет факела, она тут же узнала его.

Гоморра!

Он-то что здесь делает? Почему его пригласили присутствовать на этой встрече? Он-то всего лишь второй оперативник. Первый — она! И тем не менее он здесь — его включили в число посвященных, его ценили, он принимал в этом участие!