От этого осознания в груди всё сжимается в ледяной ком. Больно, противно, до жгучих слёз, которые смешиваются с каплями душа. Я для него — никто. Очередная «Зайка» в бесконечной череде лиц.

Выхожу из кабины, обматываюсь полотенце и стараюсь стереть с лица все следы этой минутной слабости. Зеркало запотело, и я провожу по нему рукой, встречаясь со своим взглядом. Потерянным. Затравленный.

— Соберись, Ася! — яростно шепчу своему отражению в запотевшем зеркале. — Это ничего не значит. Просто секс, физиология, адреналиновый выброс. Забыть, стереть, аннулировать!

Следующие пятнадцать минут превращаются в механическую борьбу с собой. Сушу волосы, затягиваю их в высокий тугой хвост. Обычно этот ритуал помогает структурировать мысли, но сегодня в голове — сплошной провал. Моя черепная коробка превратилась в отдельную микровселенную для всякой херни, которая хаотично летает и смешивается, заполняя меня от уха до уха.

Залезаю обратно в джинсы. Без трусов. На их поиски в этом хаосе происходящего просто не было времени, да и к чему эти сантиметры ткани, когда они не потушат этот огонь! Натягиваю майку, футболку и запечатываю всё это в худи. Ткань насквозь провоняла жжёной резиной, порохом и им.

Запах Макса въелся в мою подкорку, пропитал кожу, кажется, он теперь циркулирует у меня по венам. И это бесит! Жутко, до зубовного скрежета бесит! Как я смогу забыть этого человека, если даже из собственной памяти не могу вытравить его грёбаный запах?

Минут пять стою у двери ванной, вцепившись в ручку. Пытаюсь утихомирить мысли, но у них там, кажется, согласованный митинг. Тараканы устроили забастовку, вышли с плакатами и требуют немедленной отставки моего здравого смысла.

Делаю глубокий вдох, натягиваю маску «ледяного опера» и рывком открываю дверь.

Этот идиот всё ещё на балконе, и до меня снова доносится его гневный, отборный мат:

— Заебал! Чё, без меня там некому за солдафонами присмотреть?!

В первую секунду мелькает мысль: сейчас — самое время рвать когти. Идеальный момент для побега! Но разве так меня отец учил поступать в экстремальных ситуациях? Нет. Он вбивал мне в голову: иди до конца. Стойко. Выдержанно. С холодной головой и сердцем. И сейчас я остро, до физической боли понимаю, как же мне не хватает его рядом.

И что бы я сделала? Уткнулась бы в его широкую грудь лицом и заныла, что меня соблазнил какой-то гладиатор? Господи, какой ужас! Как хорошо, что отец не видит моего позора. Настоящий испанский стыд в оперативном масштабе.

— Да иди ты нахуй, а! — рычит Макс за стеклом.

Я невольно зажмуриваюсь. Его мат… это не просто слова, это стихийное бедствие. Его невозможно отфильтровать ни через одно, даже самое мелкое ситечко! Он заполняет пространство, вышибая из меня остатки той решимости, которую я так долго искала за дверью уборной.

«Ася! Ты эталонная идиотка!» — внутренний голос больше не шепчет, он орёт во всю глотку, вынося окончательный и обжалованию не подлежащий приговор. Но ноги сами несут меня на террасу, прямо в пасть к этому зверю.

Макс оборачивается. Движение резкое, хищное. Его взгляд медленно, по-хозяйски сканирует мою фигуру — скользит по тугому хвосту, задерживается на губах и спускается ниже, к ногам. У меня от этого «рентгена» коленки снова превращаются в кисель. Сердце пропускает удар, а внутри всё сворачивается в тугую, колючую проволоку.

Мамочки! Я же опер! Я должна его ненавидеть, а не плавиться под его прицелом!

— Потом надеру, — чеканит он в трубку, заканчивая разговор.

Сбрасывает вызов и небрежным жестом заталкивает телефон в задний карман джинсов. Его внимание теперь целиком переключено на меня. В прохладном утреннем воздухе его аура кажется ещё более плотной и давящей. А на фоне туманного леса, его силуэт обретает по-настоящему величественным.

Вообще, во всём его виде сейчас есть что-то хищное, запредельное и чертовски таинственное. То, как небрежно он приглаживает волосы. То, как стоит — вальяжно, лениво, опираясь бёдрами на ограждение террасы. Его джинсы сидят откровенно низко, открывая линии точёных мышц, уходящих вглубь, за край ткани.

А этот обнажённый торс... Настоящая карта его грехов и побед. Расписные татуировки извиваются от самой шеи, сползают по плечам и рукам, словно густой плющ с зашифрованными узорами, в которых читается его первобытная брутальность. Взгляд с прищуром, губы в едва заметной, дразнящей полуулыбке.

И то, как он этими самыми пальцами, которыми ещё ночью доводил меня до безумия, достаёт пачку, вынимает сигарету и прикуривает. Даже красный уголёк на кончике, вспыхивающий искрой, кажется, добавляет ему плюс двести к харизме.

Я стою и смотрю на него, понимая, что мой только что обретённый холодный разум вот-вот исчезнет перед этим диким магнетизмом.

— Долго будешь меня сканировать, опер? — хрипло спрашивает он, выпуская струю дыма, которая тут же тает в холодном воздухе. — Нравлюсь?

Я вспыхиваю, чувствуя, как краска заливает лицо, но взгляда не отвожу.

— Изучаю особые приметы подозреваемого, — выдавливаю я, стараясь придать голосу твёрдость, которой нет и в помине.

Макс тихо смеётся — коротким, лающим смехом, от которого по спине бежит стадо мурашек.

Его взгляд снова мазнул по мне, бесстыдно и тягуче, а потом он хрипло, с едва уловимым смешком в голосе, выдал:

— Куда уши намылила, Зайка? Неужели решила бросить меня здесь в одиночестве?

Эти слова вонзились под кожу мелкими, ядовитыми иголками. На долю секунды в груди предательски потеплело — а вдруг в этом рыке есть хоть капля привязанности? Но тут же обдало ледяным арктическим душем: никогда. Этот похабный мерзавец никогда не станет обычным парнем, с которым можно строить хоть какое-то подобие нормальных отношений. Он — стихийное бедствие, хищник, для которого привязанность — это слабость, а я для него — трофей с жетоном в кармане.

Я сухо усмехаюсь. И своим нелепым бабским фантазиям, и его наглому тону. Какая же я дура, что вообще об этом думаю! Сейчас план один: поставить жирную, как клякса, точку и испариться, желательно навсегда. А уже потом, на трезвую голову, разгребать этот завал. Но в голове гудит такой хаос, что я решаюсь придушить своих взбунтовавшихся тараканов радикальным методом — дихлофосом. А точнее — табачным дымом.

Чеканя каждый шаг, я сделала три ровных движения в его сторону, сокращая дистанцию до опасного минимума, и уверенно вынула сигарету прямо из его пальцев. Тех самых, что ещё недавно заставляли меня забыть собственное имя.

Затянулась, глядя ему прямо в прищуренные глаза. Тяжелый, горький дым мгновенно выжигает лишний мусор из головы, выжигает необъяснимые эмоции, позволяя, наконец, взять себя в руки. Моя внутренняя опора возвращается вместе с ледяным спокойствием. Я медленно выпускаю серую струю прямо ему в лицо, наблюдая, как дым обволакивает его скулы и тает в прищуренных глазах.