Может, это шок? Или инстинкт самосохранения перепутал педали?

Я боюсь поднимать голову не только из-за пуль. Я боюсь увидеть его довольную рожу. Потому что, судя по тому, как он дышит — тяжело, с каким-то утробным присвистом — этот гад получает от ситуации истинное наслаждение.

Машина замирает так резко, что я едва не впечатываюсь носом в его бедро. В салоне воцаряется оглушительная, вакуумная тишина, в которой отчетливо слышно только тиканье остывающего двигателя и его издевательски ровный, низкий голос:

— Можешь вылезать, капитан Зайка. Опасность миновала.

Я отлетаю от него, как ошпаренная, буквально вжимаясь лопатками в пассажирскую дверь. Легкие горят, сердце колотится где-то в горле. Лихорадочно оглядываюсь: за окнами ни намека на московскую суету. Мы чёрт знает где! Пустынная парковка, вдали маячит здание какого-то отеля или загородного клуба, окруженного лесом.

И судя по тому, как нагло и сыто скалится этот придурок, опасность миновала не минуту назад. Она миновала очень, нет,ОЧЕНЬдавно! Пока я дрожала, прижимаясь к его паху и боясь поймать пулю, он просто наслаждался шоу, катая меня по пригороду!

Идиот!

Ярость затапливает сознание, выжигая остатки логики. Щёки полыхают от жгучего, невыносимого стыда — я же чувствовала... я всё чувствовала, а он... он просто стебался! Глаза против воли наполняются слезами обиды, и это бесит ещё сильнее. Худшее унижение в моей жизни.

— Давно?— с трудом спрашиваю я, хотя ответа знать не хочу.

— Полчаса как…

Дважды идиот!

— Ты… ты специально, да?! — я тянусь к ручке двери, но пальцы дрожат так, что я не могу её нащупать. — Мы в безопасности уже полчаса, а ты меня… ты заставил меня…

Я замолкаю, не в силах произнести это вслух. Его взгляд лениво скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, и я вижу в этом взгляде неприкрытый охотничий азарт.

— У тебя совести вообще нет?!

— Совести нет, зато жизнь на месте, — хмыкает он, почти равнодушно, — Скажи спасибо, что не заставил тебя делом заняться, пока мы под пулями летели. Для снятия стресса, так сказать.

— Кретин!

Выскакиваю из этой проклятой консервной банки, и единственное желание — чтобы асфальт прямо подо мной разверзся и поглотил меня целиком. С потрохами!

Это же надо быть такой беспардонной, конченой скотиной?! Сидел, рулил и, небось, мысленно медали себе вешал за «спасение» моей головы в районе своего паха! А я? Господи, я-то хороша! Опер, твою мать! Гроза преступности с «железной» выдержкой! Спряталась, называется, от пуль… за ширинкой этого идиота!

Слёзы обиды обжигают глаза, но я их зло стираю рукавом худи. Горло перехватывает от унижения. Весь мой профессионализм, весь кодекс, всё, во что я верила, рассыпалось в прах об этот дурацкий случай. Я буквально чувствовала его… каждое движение, каждое «напряжение», а сама сидела, и дышать боялась!

Слышу, как хлопает водительская дверь. Его тяжёлые шаги по гравию звучат как приговор. Он идёт ко мне, и я кожей чувствую эту его самоуверенную, хищную ауру. Сейчас начнёт издеваться, сто процентов. Скажет что-нибудь в своём духе, от чего мне захочется либо его застрелить, либо самой застрелиться.

— Не подходи!— рычу я в его сторону.

Этот танк даже не подумал слушаться. Остановился, только подойдя вплотную, так что я кожей почувствовала жар, исходящий от его тела. Смотрит нагло, с вожделением, растягивая губы в довольном оскале. Единственное, что я могу — это попытаться стереть это выражение с его наглой физиономии.

Удар.Громкий, четкий, от которого пальцы моментально начинает саднить. Его лицо отворачивается, но он возвращается к «исходнику» с такой пугающей неспешностью, что у меня внутри всё холодеет. В его взгляде нет обиды — только опасный хищный огонь, которого только что раззадорили.

— Не такой благодарности я ждал… — голос гладиатора вибрирует где-то у меня в груди, низкий и опасный.

— Верни мне ствол, и я тебя пристрелю! — выплёвываю я, хотя пальцы всё ещё дрожат от удара.

Одним резким движением он перехватывает мою руку и дёргает на себя. Я впечатываюсь в его каменную грудь. Воздух из лёгких выбивается. Весь мой запал, вся эта ядовитая смесь ярости и липкого страха застревает комом в горле. Я чувствую его жар, чувствую, как бешено колотится его сердце — или это моё?

— Ты можешь съебаться прямо сейчас, — рычит он мне в самое лицо, обдавая запахом адреналина и табака. — Но эти ребята… они вычислят тебя в два счёта. И ты даже представить не можешь, на что они способны.

И я ему верю. Каждым нервом, каждой клеточкой кожи чувствую — он не пугает. Он констатирует факт. В этой его правде сквозит такая жуть, от которой по спине бегут мурашки, а ноги становятся ватными.

— Кто они? Что за «ищейки»? Почему они стреляли?! — я почти кричу, пытаясь вырваться из его хватки, но он держит намертво.

Максим сухо усмехается. Моё любопытство ему не по душе. Делиться подробностями явно не входит в его планы, но он делает паузу, сканируя моё лицо.

— Если пойдёшь со мной — отвечу, — бросает он, и в его голосе слышится неприкрытый вызов.

Я смотрю на него и понимаю: выбора у меня, по сути, нет. Либо этот невыносимый тип, либо эти «ищейки», которые превратили машину в решето. Страшно даже представить вторую встречу с ними, хотя я уже не догоняю, кто опаснее — те, кто палил по нам в упор, или этот... Макс.

Он смотрит с какой-то новой хитринкой, явно просекая, что его взяла. Но, слава богу, хотя бы перестал скалиться как гиена, и на том спасибо!

— Придётся остаться здесь сегодня, — заявляет он, кивая в сторону отеля, и тут же добивает: — В город возвращаться опасно.

Зашибись! Просто предел мечтаний. Застрять в глуши... с ним... Что может «идеальнее» завершить этот сумасшедший день?! Только если метеорит на голову рухнет.

Макс отпускает мою руку и вальяжно топает к входу. А я зависаю на месте, как заглючивший компьютер. Мозги судорожно пытаются выдать план «Б». Самое логичное сейчас — дать дёру, пока он не видит! Но если уйду, никогда не узнаю, во что вляпалась. И этот грёбаный оперский азарт, как голодная крыса, толкает меня прямо в пасть к этому зверю.

— Эй, капитан Зайка, ты там корни пустила? — бросает он через плечо.

Стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Иду. Но если он решит, что я сдалась, его ждёт очень неприятный сюрприз.

За парадными дверьми нас проглотил тесный, мрачный холл. Стены в избытке завешаны зеркалами в тяжелых рамах, в которых отражалась лишь унылая, видавшая виды мебель. На ресепшене обнаружилась девчонка — совсем ещё кнопка, на вид едва восемнадцать исполнилось. Но стоило ей завидеть Макса, как её лицо озарилось такой сияющей улыбкой, что гадать не пришлось: старые знакомые, и явно не по деловым вопросам.