Орал он знатно. Весь ангар ходуном ходил. Если бы не Волк — честное слово, размотал бы меня на тряпки!

Пришлось выкладывать как есть. Мол, тёлочку спасал, подвиг, вся история. Но он мой героизм на смех поднял, как только узнал, что не случилось у меня того самого, страстного, с недотрогой моей! Ржал как жеребец, часа три давясь хриплым смехом. А мне – нихуя не смешно. Яйца гудят так, что перед глазами белая пелена, сука.

И если сейчас её увижу – ей точно пиздец! Нагну и выебу по самой жести. Как волчара в жилах требует. Как нутро воет. Надо, сука, отвлечься! Дневной спарринг вообще не помог.

— Бухать погнали? — бросаю я.

Якут демонстративно задумывается, но, судя по тому, что жизнь у него такой же ебучий кавардак, отказаться не сможет. И я прав: он тут же отзывается:

— А хули нет! — поднимается. — Только в этот раз — на твоей тачке поедем.

Пока до борделя добираемся, всё время на телефон поглядываю. Так и подмывает снова какую-нибудь хуйню ей вкинуть. Знаю, что ответит колкостью, от которой меня вскипятит, но желание — не уходит. Глушу его скоростью и адреналином.

Кровь в висках стучит, поршни в груди колотят, как сумасшедшие. Выжимаю из тачки всё, на что она способна. Якут даже пристёгивается, кидая на меня косые взгляды, будто я камикадзе, блядь. Не, разбиваться в планах нет, а вот дерьмо сбросить — было бы ахуенно!

Торможу с визгом прямо перед входом. Дом разврата почти в центре Москвы, за скромной вывеской «Коктейль-бар». А из коктейлей тут — первоклассная дрочка и сóски, готовые любой каприз исполнить по первому зову. Хотя на первом этаже и, правда, бар, весь разврат — этажом ниже. И пускают туда не каждого. А нас с Якутом уже знают в лицо — своеобразный спецпропуск.

Знакомые морды охранников молча кивают, уголки губ чуть дёргаются. Топаем внутрь. Встречает тощий парнишка-администратор с любезной улыбкой, широкой и слегка пидорковатой. Уже не спрашивая, открывает нам дверь в бабский рай.

Спускаемся по тёмному коридору с кирпичными стенами, выкрашенными в чёрный, по винтовой лестницы с блядской красной подсветкой. Помню, как впервые сюда с пацанами заглянул. И как одну шлюху на этих самых ступенях до рассвета пёр. Во времена были! Вспомнить — не стыдно!

Администраторша, оголённая, с сосками, утыканными пирсингом, завидев нас, сразу ведёт в випку. Пока идём, трещит без умолку, как заведённая, — рада, мол, нам до безумия.

Ещё бы. Мы оставляем в этом борделе такие суммы, что одним визитом можно аренду на месяц покрыть и всем девахам премию выдать.

Кабинка уже как родная, бляха. Застеклённая, завешанная бархатными шторами цвета крови. Круглый диван, шест у дальней стены, низкий стол посередине. По стенам — плётки, страпоны на присосках. В общем, тут любой каприз девчата выполняют по первому требованию.

Якут плюхается на диван, бросая админше:

— «Макаллан» пару бутылок, и пожрать чего-нибудь сваргань.

— Хорошо, сейчас всё будет! — аж подпрыгивает, услышав название дорогущего виски. А в бесстыжих глазах, уже щёлкает калькулятор, считающий её процент с нашего заказа.

Усаживаюсь, тут же выуживаю сигарету. Чиркаю зажигалкой. Затягиваюсь нервно, глубоко. Дым будто растворяется во мне, заполняет эту чёртову пустоту, которая вечно на нервах скребёт и требует новой дозы адреналина. Пока сигарета спасает,… а что потом — хуй его знает!

Якут тоже закуривает. Ебало кривит — то ли от дыма, то ли от тоски. Его, как и меня, гложет: его Наташка, палермовская шлюха, кинула, сбежав обратно в картель. Это теперь его вечная маска на все случаи жизни.

— Чего кислый? — спрашиваю.

Якут снова тянет дым:

— Ты мою тачку разъебал. Мне чё, радоваться?

— Закину на счёт, не рыгай!

Цокает языком, будто от возмещения отказывается.

Админша снова возникает. Выставляет алкоголь, стаканы, потом нарезки, сверкая дырявыми сиськами. Вроде симпатичная, не красавица, конечно, но нахуй так себя уродовать? Хотя, и на это любители найдутся — вот Якут, например, на пирсинг в сосках смотрит, как на деликатес.

— Вам девочек сразу или…

— Или, — обрываю я. — Позовём.

Девчонка утекает. Якут мрачнеет.

— Ты что, поститься решил? Или реально втюрился в копшу, как сопляк? Не пугай меня, Лис, — выплёвывает с издёвкой.

— Пошёл нахер.

Но сарказм его не на пустом месте. Раньше я сюда приходил с одной целью — вытрахать из себя всю злость. Сразу двоих брал, не меньше. А сегодня…

Сегодня мне бы, бляха, мозги в спирте утопить, потому что мордашка Зайки снова перед глазами. И её дрожащее «Максим, не надо…» в ушах звенит, разливая по жилам огонь.

— Сегодня нажраться хочу, — поясняю, потому что Якут смотрит слишком пристально.

Разливаю виски по бокалам, не жалея. Лью под завязку.

— Видать, дешёвый косплей Робин Гуда не сработал… — скалится ускоглазая морда, подмечая моё желание уйти в запой.

Опрокидываю бокал. Слушать его стёб на трезвую голову — не улыбается.

Виски прокатывается по горлу, жжёт грудную клетку, оседает в желудке, слегка заполняя внутреннюю пустоту. Напряжение не уходит, но появляется надежда на забвение.

— Сработал, — фыркаю. — Просто она ещё не поняла. Но это вопрос времени…

Я знаю точно — эта Ася будет подо мной. Другого варианта у неё просто нет!

— И где это видано, чтобы ты на бабу охоту объявлял?

Да нигде, бляха! Не припомню такого отродясь. Обычно они сами ноги раздвигали и на шею вешались. Знай только отрывай потом этих пиявок. А тут – что-то пошло не по плану. И это бесит и заводит одновременно!

Якут кривит губы в насмешке, и я решаю напомнить ему и его провале.

— Там же, где и ты из-за своей шлюхи парился, — бросаю в ответ.

Он, похоже, хочет что-то парировать, но слова проглатывает вместе с вискарём. То то же, северный олень!

Да и что тут скажешь? Всё и так ясно. Якут давно от неё прётся. Кантовался, вынашивал планы, потом решил свою Наташку из картеля выдернуть. Ну, пришлось помогать. Пол-Палермо тогда устроили, чтобы эту толстозадую в Россию привезти. Но та и пары месяцев не выдержала — смылась обратно. А Якут до сих пор не может забыть. И вроде можно подумать — истинная самка, ан-нет. Будь так — она б уже давно залетела. А раз нет — значит, не его. Видимо, это и удерживает его от нового штурма Сицилии.

Якут ставит стакан и снова наливает — себе и мне. Опять под край, что красноречиво говорит: он тоже пытается залить дыру внутри.