Когда Вася уходит, я снова смотрю на Виталия. Смотрю как на последнюю свою надежду. Он бросает на меня взгляд, но делает вид, что не видит. Хотя, судя по напряжённым его плечам, он уже понимает, что сейчас будет что-то очень плохое.

И да, то, о чем я хочу ещё попросить, это можно сказать, против правил. Но на законные действия у нас попросту нет времени.

— Виталий…

— Нет! — тут же бросает он, даже не выслушав.

— Но…

— Я даже слушать не хочу, чего ты удумала! — он цепляется за мышку пальцами, словно ещё немного, и будет обороняться ею от моего взгляда. — Твои идеи всегда провалены, Ася! И если тебе всё сойдёт с рук, то я ещё хочу задержаться на службе!

Плохо он знает наши «отношения» с Зотовым!

Но я пропускаю Виталин укол мимо. Продолжаю на него смотреть — пристально, выразительно. Знаю, что он скоро сдастся. Всегда сдавался, а сейчас, когда я на грани увольнения, у него даже шанса нет устоять.

И это происходит. Он закатывает глаза к потолку, шумно выдыхает. Напряжённые плечи опускаются, сдаваясь моему прищуру.

— Я ещё об этом пожалею, — пророчески шепчет Виталий и поворачивается на скрипучем стуле ко мне. — Говори!

— Надо вскрыть систему Шереметьева. Мне необходимо скачать то самое видео с той девчонкой.

— Может, сходишь к Зотову и разрешение на изъятие попросишь?

Конечно, нет! Во-первых, Зотов не станет мне помогать, во-вторых, даже если мне удастся его убедить, эти формальные бумажки будут пару суток блуждать по всем отделам, пока попадут ко мне на стол. А времени у нас — в обрез!

— Это долго, — отрезаю я. — Видео нужно прямо сейчас!

— На какой? — пыхтит товарищ. — Мы его к делу прикрепить не сможем!

— Возможно, получится найти ту белобрысую и взять её показания.

Виталий думает ровно минуту. Все это время на его лице маячит тень недоверия или нежелания ввязываться в это дело, но он меня знает. Знает, что я не отступлю, поэтому сдаётся.

— Хорошо. Сейчас попробую!

И пока Виталий торопливо клацает по клавиатуре, я роюсь в архиве, в надежде нарыть информацию на нашего задержанного. По факту данных немного. Собственно, это логично — труп же не может совершать противозаконные действия. Но вот только наш труп вполне себе живёхонький такой амбал!

Вскоре понимаю, что надо менять тактику, идти от обратного — к моменту его рождения. И вот тут находятся любопытные данные.

Родился наш «оживший труп» в провинциальном городке, в семье военного, хоть и данных на его отца крайне мало. Но дальше всплыли любопытные и вместе с тем ужасающие данные. В шесть лет стал сиротой и был отправлен в интернат под Брянском.

И от этой информации внутри что-то неприятно ёкнуло. Конечно, это не оправдывает его поведение. Множество детей, выходцев из интерната, стали добропорядочными гражданами общества. Но в груди разливается знакомый тягучий холод. Я и сама знаю этот привкус казённых стен и одиночества, в которых самый беззащитный ребёнок обрастает бронёй.

Моей мамы не стало слишком рано, мне было пять. Она болела раком крови и довольно быстро умерла. Единственное моё воспоминание — сказка, которую она читала мне перед сном, да пара снимков, которые хранятся в семейном альбоме. Отец нехотя рассказывал о ней, видимо, его давило чувство вины и боли после её ухода. А мне этого слишком остро не хватало, как и его. Он всё время пропадал на работе, я в изломанных надеждах, что мама вернётся. А потом период взросления взял своё. Плохая компания, отвязные вечеринки, наголо выбритая голова как крик подросткового бунта.

И всё продолжалось ровно до того момента, когда не стало моего отца. Мне было семнадцать. По сути, ещё ребёнок. По факту — человек, которого выбросило в абсолютно другой мир. В холодные стены интерната, в жизнь, где ты либо жертва, либо бьёшь первой.

И этот год стал для меня отправной точкой. Зотов, конечно, пытался меня удочерить, но его чин ещё не был так высок, чтобы дёргать за ниточки связей. А потом — моё восемнадцатилетие, когда я решила поступить в МВД. Дальше учёба с рвением и запалом, а потом служба и желание изменить этот мир. И всё это время я тщательно пыталась замаскировать эти эмоции, спрятать под служением людям, а сейчас…

В груди та же пустота, которую я годами прятала под идеально выглаженной формой. А под ней… обдаёт лихорадочным ознобом. И в этом перекаченном громиле я вдруг вижу не врага, а зеркало. Злость на его похабные предложения сменяется глухой, ноющей болью.

Возможно, в нас намного больше общего, чем кажется на первый взгляд. Двое брошенных детей, которые просто научились защищаться разными способами. Один — кулаками и грязным матом, второй — уставом и жёсткой мерой пресечения.

К сожалению, в базе, конкретики по гибели его родителей найти не удалось. Это не новость, старые дела довольно неохотно вносят в электронные архивы, но… если покопаться в бумажных, может, удастся что-то найти.

Записываю в свой блокнот, чтобы не забыть, и роюсь дальше.

Уже в интернате был поставлен на учёт за драку. И это совсем не удивительно! У него на физиономии написано — опасен с рождения! А после ещё пара десятков дел с его участием. Избиение, кража, вымогательство. В общем, неплохой такой послужной список.

Нет! Все же я поторопилась, подумав о нашем сходстве! Мне до этого криминального джентльмена очень далеко!

Но вот что любопытно — все его условные сроки аннулировались одним днём. Тут же прикреплён рапорт с его поступлением в армию. Оказывается, этот громила служил в спецвойсках, и, судя по тому, что данные об этих войсках засекречены, кто-то очень сильно постарался. Даже боюсь представить кто именно — у нас не принято называть таких чинов!

Снова вношу всё в блокнот в надежде найти хоть что-то в архивах. И предложение Виталия попросить помощи Зотова уже не кажется таким идиотским.

— Есть! — От голоса Виталия я подпрыгиваю на месте.

Чёрт, я и забыла о его существовании в этом кабинете.

— Скинул тебе на почту. Глянь!

Быстро захожу во вкладку, скачиваю видео. Пересматриваю. Да!

Та самая блондинка узнаваемо корчит физиономию, это она мне сигналы так посылает. А тогда я думала, у неё какая-то болезнь. Вот она уходит в уборную вслед за мной, оставляя этого громилу наедине с нелепым розовым чемоданчиком. Чуть перематываю — вот и я в кадре появляюсь. Потом двое охранников его скручивают, и мы уходим. Несколько секунд — и белокурый вихрь проносится в кадре, хватает свой чемоданчик и скрывается за служебной дверью.

— А дальше?

— Ещё парочку видео скинул.

Снова качаю, открываю. Первое видео: блондинка, будто её подожгли, несётся вниз по лестничной клетке, чуть не кувыркаясь через голову — её «розовый монстр» вечно цепляется за перила! Следующий кадр — парковка. Она вжимается между двумя машинами, будто пытаясь стать невидимкой. Лицо белее стеновой штукатурки — видно, напугана, до одурения. Выглядывает, озирается, потом замирает. Чувствую, в этот самый миг она осознаёт: я от неё не отстану, и ей придётся давать показания. И… она смывается!