— Ты должен рассказать ей, что женат! — Настя говорит обвинительно, звуча в отдалении.

— Тебя не спросил, мелкая сучка, — ворчит Лютый уже после того как Настя хлопает дверью.

Чувствую себя странно. Тело словно не моё.

Ну, то есть… Моё, но слишком уж «здоровое» для той, кому перерезали горло. Ни боли нет, ни головокружения, ни слабости от потери крови… Вместо них лёгкость и необъяснимая бодрость.

Резко сажусь, вспоминая весь случившийся ужас. Смертельный бой на ринге, кошмарные рваные раны на мужчинах, хлещущую из них кровь. Дикие лица, звериные лапы с когтями, которыми бойцы рвали друг друга. Даже настоящего, огромного волка!

А потом вспоминаю свой страх и острую боль от ножа, рассекающего плоть.

Ахаю и хватаюсь за горло. Нервно ощупываю кожу, к своему удивлению обнаруживая там лишь лёгкую выпуклость шрама вместо повязки.

Поворачиваюсь к Лютому и смотрю на него круглыми от шока глазами. В голове — непонимание, хаос.

— Что?.. — шепчу в состоянии, близком к истерике. — Сколько я здесь провалялась?

Если рана настолько зажила, то не меньше месяца!

— Маме уже сделали операцию? Всё ли с ней в порядке? Почему я не в больнице, а здесь?!

— Успокойся, — властно приказывает Лютый, хватая за запястья и сдерживая мои дёрганья.

Взгляд стальной, но внутри колеблется непривычная для убийцы заботливость. Почти сочувствие, жалость.

— Ты спала весь вечер и всю ночь. Около двенадцати часов. Чуть не умерла, но выкарабкалась. Даже не потребовалось переливания крови, ты сама справилась. Боролась как настоящая волчица. Сейчас тебе ничего не грозит.

— Что? Нет! — вскакиваю я на кровати и смотрю на Лютого как на сумасшедшего, продолжая ощупывать выпуклый, безболезненный шрам, который не должен быть таким зажившим. — Это звучит как бред! Как это возможно вообще?!

— Всё возможно в моём мире, — идёт он за мной, когда я спрыгиваю с кровати и бросаюсь в ванную, где висит большое, хорошо освещённое зеркало.

В этом лофте и душевая есть: прозрачная кабинка у бассейна, где можно сполоснуться после заплыва. И сауна с парной. И джакузи. И обычная ванная, где можно полежать в тишине: мы с Настей по очереди в ней отмокали: здоровенная, удобная, с подголовником.

Кто бы мог подумать, что такой неандерталец, как Лютый, настолько любит мыться.

— Нет же, — хмурюсь я, придирчиво оглядывая свою шею, где на месте пореза виднеется два полукруга от зубов. Испуганно качаю головой. — Нет, нет, что это? Зачем это? Что ты со мной сделал?

Внутри клокочет тревожное ощущение чего-то непоправимого. Грызёт, душит. Накрывает паникой, живот сводит.

Я — будто и не я. Чувствую себя сломанной, неправильной. Другой. И это пугает.

— Успокойся! — повторяет Лютый мрачно, с гораздо меньшим терпением. — Это просто метка. Моя слюна исцелила тебя, благодаря укусу ты выжила и в ближайшие две-три недели будешь совершенно здоровой от всех своих болезней. Ни астмы дебильной, ни аллергии на алко. Пей, кури, дебоширь — всё без последствий.

Скалится по-акульи, словно подарок мне сделал.

— Не благодари, эффект временный. Потом шрам сойдёт, и ты станешь прежней собой. Но за это время нельзя попадать в обычные больницы: там любой анализ покажет отклонения. Ну а если тебе понравится эффект… — ухмылка становится злодейской, чуть ли не брови двигаются верх-вниз, — можем продлить действие новой меткой. Если захочешь… И если меня правильно уговоришь.

— И всё?.. — недоверчиво слежу я за Лютым в зеркало. — Ну, то есть, одни плюсы и никаких минусов?

Тут точно кроется какой-то подвох. И я, как слепой котёнок, будто пытаюсь ухватить ответ в полной темноте.

Мужчина стоит, скрестив руки на груди и прислонившись к деревянному косяку двери. В светлой борцовке, облегающей его крупные мышцы и не скрывающей множественные татуировки.

— А что ещё ты хочешь услышать? — изгибает он бровь насмешливо.

— Ну… — лепечу, снова ловя внутри чужеродное присутствие — эмоции, которых испытывать не могу: снисходительность, самодовольство. — Если бы всё было так просто, вы бы уже клинику открыли по лечению неизлечимых болезней и зарабатывали на людях деньги!

Его бровь изгибается сильнее, как будто я чушь сморозила. Прямо-таки на лоб вылезает.

— И нахуя нам людишек лечить?

Морщусь от очередного матерного слова.

— Нахуя подставляться под проверки? Чтобы нас в оборот взяли, в клетки посадили? И заставили пахать на военных?

И то верно.

В голове обрывки воспоминаний. Фразы, случайно услышанные в клубе. Метки то, метки сё.

Проститутки и официантки о них мечтали. Кто-то ими даже хвастался, кому повезло заполучить. Возбуждённо говорили о принадлежности самцу, о его покровительстве и защите.

Кто носил метки — те ставили себя выше обычных смертных. Получали над другими девочками преимущество. Становились сильнее, красивее, неуязвимее.

Но я этого не просила! Такой… зависимости. Чувствую себя всё больше обязанной: мой долг растёт с каждым днём.

Но в зеркале отражается моё обычное лицо. Бледное, человеческое. Волосы всклокочены и покрыты коричневыми пятнами засохшей крови. У корней и под блузкой — размазанные подтёки. Видно Настя салфетками вытерла мою кожу там, где смогла достать.

Выгляжу как помятая дворняжка.

— И что теперь со мной будет? — разворачиваюсь и вскидываю испуганный взгляд.

Лютый делает шаг вперёд, отрываясь от косяка.

Вздрагиваю и вжимаюсь ягодицами в раковину. Сглатываю, глядя снизу вверх на массивную фигуру, закрывающую единственный выход.

Страх смешивается внутри с чем-то вязким и обжигающим. В горле образуется ком, внизу живота — тяжесть.

— Всё теперь станет проще, — ухмыляется этот мерзавец, медленно приближаясь. — Сможем трахаться сутками напролёт, не боясь травм и крови. Временно у тебя почти волчья регенерация.

Снова трогаю шрам, упуская момент, когда Лютый подходит вплотную.

— Я… — лепечу, вытягиваясь в струну, когда он бёдрами в меня вжимается и лицо двумя пальцами обхватывает, не позволяя отвернуться.

Такой огромный, давит своей мощью и звериным запахом. Чувствую его твёрдый рельеф, особенно того агрегата внизу: мужчина возбуждён.

Сердце как отбойный молоток колотится, в горле резко пересыхает. Из груди электрические импульсы бегут, насквозь простреливают в живот. Диафрагма тоже сокращается, и слабость в ногах нарастает.

— Чувствуешь? — хриплый тембр пробирается мне под кожу, кипятит кровь и натягивает нервы как струны.

Глаза горят — не волчьим блеском, но мужским, первобытным голодом.

— Что?.. — задыхаюсь от нехватки кислорода, меня всю одновременно и обжигает, и морозит всеми этими нереально яркими ощущениями, которых я не понимаю.

— Мы теперь связаны, — сообщает, жадно разглядывая моё лицо, как будто упивается моим откликом. — Ты сейчас чувствуешь то же, что и я. Мои желания и эмоции. Будешь считывать их, пока на тебе моя метка.

У меня рот в шоке приоткрывается, когда в том месте, где его член к животу прижимается, под кожей кровь пульсировать начинает. Жар охватывает щёки и тут же вспыхивает между ног.

Лютого не смущает откровенность момента. По глазам и дыханию видно: он наслаждается. И хотел бы взять меня прямо здесь и сейчас.

Губы облизываю и сглатываю в страхе, что он это сделает. А он опускает глаза на мой рот, будто хочет поцеловать.

— А знаешь, что ещё даёт метка? — шепчет, наклоняясь ещё ближе к моему лицу.

— Что?..

Между нами остаётся не больше двух сантиметров. Тяжёлое дыхание с горчинкой скользит по моему языку, заполняет лёгкие, будоражит кровь.

Запах мужского тела становится всё насыщенней, разбиваясь на ноты: древесная кора, чёрный перец, соль и табак. Брутальный, сбивающий с мысли.

Я вдруг понимаю, что Лютый давно не удерживает моё лицо. Но я всё равно не могу отвести глаз. Он будто взглядом меня подчиняет, давит своей убийственной аурой.