Пищу и всхлипываю, как беспомощный птенец в лапах хищника. Вытягиваюсь как струна на подрагивающих носочках. Молю Демьяна отпустить меня, но он не слушает.

Всё как в тумане от ужаса и пелены слёз. Я едва различаю, как двое на ринге схлёстываются в ещё более неистовой драке.

От рёва сам воздух сотрясается и вибрирует. Пол клуба ходит ходуном под нами и содрогается от ударов.

Ещё начинаются галлюцинации. Пространство трескается и искажается. Искрит и вспыхивает, оседает на языке железом и солью. Поднятая пыль сдавливает лёгкие, будто в них положили тяжёлый камень, и я хриплю, задыхаюсь.

Фигуры бойцов так быстро и резко меняют свои очертания, что этого просто не может происходить в реальности.

Рука увеличивается в размере, покрывается шерстью и обрастает когтями. И бьёт, и рвёт. И попадает, и промахивается, с резким свистом рассекая горячий воздух.

Я вижу двух людей, но в следующей вспышке один из них становится громадным бурым волком. Сбивает врага с ног и оборачивается человеком вновь.

И я не верю своим глазам, но тот, второй, по прозвищу Зверь — ладонями электричество генерирует! Разрядами тока Лютого так прикладывает, что тот содрогается, пропуская удары.

Битве никак не заканчивается. Время будто сворачивается и расширяется. Прошло то ли всего несколько минут, то ли уже часов.

Я слепну, глохну. Трясусь. Я — это тонкий, звенящий от напряжений, оголённый нерв, по которому каждый крик боли проходится острыми зазубринами.

А эти двое всё бьют и калечат друг друга, покрываясь всё более страшными ранами. Кожа — сплошная кровь. Алые брызги летят во все стороны. Победить не может никто.

— Время вышло, Лют, — именно Демьян решает итог сражения.

— Прошу, не надо! — пищу умоляюще, но лезвие входит мне в горло слишком глубоко. И давит, и жжёт, вскрывая меня, как консервную банку.

Я падаю на ослабевших ногах, словно продырявленный кулёк. Сознание уплывает, горячая кровь струится слишком быстро, я чувствую это онемевшей рукой.

Сначала уходят все звуки. Меня, будто вакуумом, окружает звенящей тишиной.

Потом тело становится невесомым. Холодным и нечувствительным.

Картина перед глазами тускнеет, как финальный кадр фильма в кинозале: Лютый склоняется надо мной с искажённым от злобы лицом. Его безжалостно оттаскивают прочь.

Свет гаснет. Боли и страха больше нет. Это смерть?

~Лютый~

— Что?.. Что с ней произошло?! — ахает мелкая, увидев на моих руках истекающую кровью сестру. — Боже, кто это сделал!!!

— Выведите её, — рычу, и Настю хватают мои подручные.

Она визжит, брыкается. Отказывается покидать лофт, требует ответов.

Но у меня нет времени на бабские истерики. Сердце моей девочки уже едва бьётся.

— Отпустите меня! — орёт неугомонная девка, по нервам мне ездит. — Вызовите скорую! Господи, он же её сейчас сожрёт!

Это она клыки мои что ли разглядела? Решила, что это я её сестру покалечил? Вот дура.

Пульс уже едва считывается. Слишком слабый и редкий. Неровной нитью колышется.

Кожа Карины такая бледная, что уже почти белая. Сеть сосудов пропала. Кровь из раны вытекает всё медленней.

Осторожно кладу свою девочку на постель и рву блузку, чтобы осмотреть хорошенько. Этот ублюдок не только порезать её мог, но и поломать рёбра. Оцарапать когтем.

Но на тонкой коже — только желтеющие синяки от ёбаных бусин, которые она сама себе понаставила в вентиляции. Уже бледнеют и сходят, скоро исчезнут совсем.

Медлить нельзя. Наклоняюсь и зализываю порез, сглатывая терпко-солёный вкус девичьей крови. Языком прохожусь поглубже, задерживаюсь.

Нихуя не происходит. Уже слишком поздно.

Набираю дока дёргаными, липкими от крови пальцами, ставлю на громкую.

— Сколько у неё времени? — хриплю в панике, потому что рана нихуя не затягивается. Ток крови не работает, как надо, не разносит мою заразу. — Нужно переливание. Срочно. Четвёртая отрицательная. Приезжай.

— Да где ж я тебе такую возьму! — восклицает Саныч потрясённо. — Пиздец же редкая!

Кто бы, блядь, сомневался. Звезда!

Смотрю, как Карину неумолимо забирает смерть, и внутри словно гранаты взрываются. Органы лопаются и кровоточат, кости крошатся и смещаются. Волк воет.

Боль такая, будто я вместе с девчонкой умираю. У меня удушье, будто воздух из хаты выкачивают. Накрывает вязкой тьмой, чувством сраной безысходности.

Вместе с девкой и смысл существования уходит. Мир теряет краски.

Я не мог так к шлюхе привязаться за несколько дней! Мне две сотни лет стукнет скоро, нахера мне такой приход. Я девчонку эту едва знаю!

Скучная, тощая, безликая! Нахуя она мне! Чем, блядь, зацепила?!

С рыком челюсти сжимаю до хруста и едва не кричу, снова чувствуя во рту привкус крови. Ненавижу в этот момент всех участников убийства.

Я — профессиональный киллер. Убирал и виновных, и невинных — тех, на кого укажут. Без вопросов, без угрызений совести. Просто грёбаная работа.

А теперь я на месте тех, у кого близких убили. Это мерзкое чувство беспомощности совсем мне не нравится.

Поднимаюсь, сжав кулаки. С яростью осматриваю бледную как привидение, перепачканную кровью Карину последним взглядом. Машинально укрываю её покрывалом: беспокоюсь, чтобы не замёрзла.

И иду в клуб, чтобы ёбнуть всех нахер. Мне плевать на законы и причины, все причастные ответят сегодня за то, что сделали.

И тот, кто это придумал. И те, кто не вмешивался, смотрел. Кто ёбаные пробирки с моей кровью алчно растаскивал по карманам.

Уродец «химик» сдохнет первым. Вторым грохну Демьяна. Затем очищу клуб от прочей бессовестной мрази. Никого в живых не оставлю. Подниму клуб с нуля, не привыкать.

— Ой! — вскрикивает Настя, которую я чуть не зашиб дверью.

Смотрит то на меня, то на лежащую без сознания сестру. На лице читается смесь чувств: страх, гнев, смятение.

— Она умерла? — выдавливает нервно, руки заламывает.

— Пока нет, — обнадёживать я не стану.

— Она выживет?

Ну что за тупые вопросы. До чего же бесячая девка. Сразу мне не понравилась.

— Хер её знает. Крови дохуя потеряла.

На дока надежды нет. Только чудо спасёт.

— Вызови скорую! — требует возмущённо.

— Никаких скорых, — рычу сквозь зубы и к своим обращаюсь: — Заберите у неё телефон. И ноут. И следите, чтобы в вентиляцию не полезла. И в сейф мой.

Тут Настёна бледнеет и дышать перестаёт. Глаза испуганно лупит.

Что, курва, думала, я не знаю?! У меня камеры на каждом, блядь, пятачке. В хате только над кроватью нет, в ванной и туалете.

То, что я на её хамское поведение сквозь пальцы смотрел, не значит, что так продолжалось бы вечно.

Лоха нашла, блядь. Только ради сестры её и терпел.

Вынимаю сигару, но та ломается в пальцах. Терпелке приходит конец.

— Можно к ней? — пищит с надеждой мне в спину.

— Только если не будешь ничего трогать, — сплёвываю.

Вверх по ступеням взлетаю за считанные секунды. Кожа на кулаках зудит, в горле клокочет ярость, в крови — адреналин.

Клуб потихоньку вновь заполняется народом. Нету пришлых сейчас, только свои. Кучкуются, суки. Обсуждают мой проигрыш, первый, блядь, и единственный. Шепчутся за спиной, пряча друг от друга стыренные пробирки.

Главного зачинщика нет — съебался уже, умник. Позже достану, от возмездия не уйдёт.

Все голоса разом стихают, когда я решительными шагами направляюсь к Демьяну через весь зал. Прямым ходом, быстро, не останавливаясь.

Сучоныш сидит за барной стойкой и вискарём нахуяривается. Блядина, как ни в чём не бывало!

— О, Лют! — улыбается мне, салютуя бокалом. — Ух, ты злее, чем я надеялся.

Не о чем мне с ним больше базарить. Замахиваюсь и со всей силы въёбываю кулак в его ухмыляющееся табло.