Я смотрю в ту сторону, и внутри медленно поднимается чувство, для которого я слишком долго не находил слов. Оно глухое, щемящее, и, может быть, впервые за всё это время я позволяю ему занять место в себе.

И вот теперь — наконец, выдыхаю почти неслышно, словно признаваясь самому себе:

— Я держу её, потому что впервые за всю службу Инсоленсу — жалею не о пролитой крови, не о выполненных приказах и даже не о том, что сжигаю Искры. Я жалею о том дне, когда выбрал долг. Не задумываясь, что за этим долгом стоит чья-то жизнь.

Не дожидаясь ответа, резко ударяю Каэля в бока, и эльвар срывается вперёд галопом, унося меня прочь от города, прочь от правды, от страха и боли, которых я уже не могу избежать.

Мне придётся её защищать. Не из долга. Не ради перевода. А потому что если я не удержу её — не будет больше никого, кто удержит меня.

7 месяцев назад

Тёмное небо затягивает горизонт, словно само время застывает перед лицом надвигающейся бури. Я останавливаюсь перед дверью резиденции Кайруса Севеля. Тяжёлое дерево будто впитало в себя весь мрак Искры, пропитавший этот дом до последней балки. Бронзовый символ на двери — перекрещённые линии, образующие запутанную сеть, символ власти и контроля — отблёскивает зловеще в тусклом свете звёзд.

Я распахиваю дверь, не дожидаясь приглашения. Мои шаги глухо отдаются в пустых коридорах, и снизу доносится едва различимый гул, будто дом сам дышит. Я иду неторопливо, сохраняя видимость спокойствия, хотя внутри меня скребётся чёткое, тягучее предчувствие. Я знаю: на кону стоит не просто сделка. Всё гораздо глубже.

Кайрус уже ждёт меня в главном зале. Стоит спиной к двери, длинный чёрный плащ скользит по полу, руки за спиной подрагивают еле заметной нервозностью.

— Авриал, — произносит он, даже не оборачиваясь. — Редкое удовольствие видеть тебя в моём доме.

Свет тусклых ламп, висящих под самым потолком, выхватывает из полумрака его фигуру, острые складки ткани, напряжённую линию плеч. Воздух здесь сухой, застоявшийся, как в архиве, где всё давно решено — и записано чернилами, которые уже не сотрут.

— Ты прекрасно знаешь, почему я здесь.

Кайрус разворачивается медленно. Свет ложится на его лицо пятнами — одна половина лица в тени, вторая подсвечена резким, неестественным контуром. Улыбка на губах — тонкая, почти лениво-хищная, как у человека, который всегда в выигрыше, даже когда проигрывает.

— Конечно, знаю, — протягивает он с ленивой насмешкой. — Искренняя чума, катастрофы, конец света… Очередная трагедия, которую ты не можешь оставить без внимания. Всё так драматично, Аластор. Как всегда.

Я даже не моргаю. Делаю шаг вперёд, позволяя своему росту и тяжести взгляда придавить его к месту. В его взгляде на мгновение мелькает напряжение. Не страх. Осторожность. Как у зверя, который всё ещё думает, сможет ли победить, если бросится первым.

— Наш мир на грани катастрофы. Искренняя чума возвращается. Ты знаешь это. Знаешь — и продолжаешь отворачиваться.

Кайрус не спешит с ответом. Медленно подходит к дальнему столу, где горит лампа, и проводит ладонью вдоль её корпуса. Стекло на мгновение темнеет, отражая его черты в искажённом фиолетовом отблеске его Искры.

— Мир всегда переживал бедствия, это часть его природы. Люди рождаются, умирают. Эпидемии приходят и уходят. Зачем драматизировать? Искренняя чума — просто ещё один виток в цикле. Нужно лишь… пережить её.

— Пережить? Ты говоришь так, будто это лёгкое неудобство. Но силестины умирают. Ты знаешь, что Мастер сталкивался с этой чумой. Знаешь, что в его дневнике есть зацепки. И ты знаешь, что можешь помочь найти способ остановить это.

Кайрус оборачивается. Его глаза сужаются, будто он взвешивает мои слова, одно за другим, как монеты. Дышит глубоко, почти торжественно, будто сейчас произнесёт что-то по-настоящему важное… но лишь небрежно пожимает плечами.

— Ты слишком драматичен. Конечно, я могу помочь.

Он делает паузу, и в этой паузе всё слышно — старые расчёты, хрупкое равновесие интересов, цинизм, который стал природой.

— Ты готов заключить нашу маленькую сделку?

Я молчу. Одна секунда — чтобы подавить раздражение. Вторая — чтобы голос остался ровным.

— Если твои условия не изменились, то да. Я согласен.

Он чуть склоняет голову — не как жест вежливости, а как метка фиксации хода. Лицо непроницаемо, лишь уголки губ чуть приподнимаются в лёгкой, почти незаметной улыбке.

— Условия остались прежними. Ты получишь человека, который поможет с дневником. Я уже нашёл подходящую кандидатуру, как и обещал.

— Кто?

— Девушка с нужными знаниями, — говорит он медленно, следя за моей реакцией. — Как ты и предполагал, язык, на котором написан дневник Мастера, действительно существует. И я нашёл того, кто знает его достаточно, чтобы справиться с переводом. Умная, проницательная. Даже слишком, пожалуй, для этого мира. И я уже близок к тому, чтобы заманить её в портал.

— Заманить? — слова выходят сквозь зубы, почти рычанием.

Он делает вид, что не замечает тона. Или именно это и хотел вызвать.

— Оставь это на меня. Ты получишь свою переводчицу. Но взамен — ни слова Магистрату о том, что я пользуюсь порталом. Забудь о моей… маленькой практике.

Я смотрю на него долго. Слишком долго. В груди — вязкое, тяжёлое сопротивление, как будто воздух наполнился пеплом. Ответ вырывается не сразу:

— Если это сработает я сделаю вид, что не знаю. Но если ты ошибаешься…

— Ошибаюсь? — Кайрус смеётся. — Аластор, я никогда не ошибаюсь.

Я вдыхаю. Медленно. Глубоко. Как перед шагом в темноту, где нет света, но есть ответственность. И нет права на слабость.

— Я согласен.

Он смотрит внимательно, как будто читает, что стоит за этим согласием, и чуть склоняет голову — не то кивок, не то поклон. В этом движении — всё: удовлетворение, контроль, лёгкая насмешка.

— Но есть один нюанс. Ты получаешь её только на полгода.

Я не отвечаю. Просто смотрю.

— Полгода, Аластор. Ни дня больше.

Он делает шаг вперёд. Медленно. С ленцой, словно размышляя — стоит ли перейти черту или просто обозначить её.

— Потому что я всегда забираю обратно то, что даю.

Голос его ровный, сухой, будто старый пергамент. Но в этих словах — вся его суть. Для него мир — это баланс, расписка. Даже дар — это долг, просто с отсрочкой по сроку.

— Не увлекайся, — добавляет он тише, почти с заботой. — Не привыкай.

Я не двигаюсь. Просто отвожу взгляд — на долю секунды, намеренно. Перехожу в режим наблюдателя. Как всегда, когда собеседник пытается ткнуть туда, где якобы мягко.

Кайрус ошибается. Не потому, что не чувствует правильно, а потому что делает неверный вывод. Я не привыкаю к людям. Я оцениваю. Я допускаю. Иногда — использую. И если кто-то задерживается рядом дольше, чем следовало бы, это не привязанность. Это просчитанная терпимость.

— Тогда я за эти полгода сделаю всё, чтобы то, что ты дал, больше мне не понадобилось.

На миг в его взгляде что-то дрогнуло. Возможно, тень сомнения. Возможно, интерес. А может, и лёгкая досада — он надеялся на другую реакцию.

— Люблю, когда сделки получают личное выражение, — говорит он медленно. — Это делает игру интереснее.

— А я не играю в игры.

Кайрус смотрит. На миг угол его губ едва двигается, почти незаметно — но взгляд меняется. Хитрый. Скользящий, как лезвие между словами. Он читает меня, или думает, что читает. Не спешит, не торопится с ответом. Наслаждается паузой, как последним глотком крепкого ксарея.

— Конечно, Аластор. Конечно…

Он протягивает руку. Ладонь открыта, в центре — мерцающий фиолетовый свет, тонкая, почти незаметная Искра, вибрирующая от напряжения. Призыв к согласию и метка на коже.

— Тогда пусть будет так, — говорит он. — Закрепим.

Медленно поднимаю руку в ответ. Тёплая пульсация проносится по пальцам, как будто сама Искра взвешивает, хочет ли быть частью этой сделки. Но у неё нет выбора. Как и у меня.