Я собираюсь развернуться и уйти, но не двигаюсь. Просто стою и смотрю на неё — долго, молча и наконец замечаю, какая она. Обычно собранная, упрямая, сдержанная до холодка в голосе, а сейчас — маленькая, хрупкая и… красивая. Да. Красота в ней есть — в утончённости черт, в том, как она чуть выгибает шею во сне. Никогда прежде я так не думал, а тут вдруг замечаю.

Отвожу взгляд. На секунду. Но он снова возвращается, предательски и уже скользит по ней, против воли отмечая, как платье очерчивает талию, как бедро чуть смещается, когда она глубже втягивает воздух. Как её губы… Чуть приоткрыты, и этого достаточно, чтобы во мне что-то дёрнулось — не мысль, не желание, а рефлекс. Глубинный, мужской, опасный. Я вдруг ловлю себя на мысли, насколько было бы легко наклониться и…

Нет.

Я отворачиваюсь резко, будто кто-то толкнул меня в грудь. Стою спиной к кровати, сжимаю руки в кулаки, медленно вдыхаю. Один раз. Второй.

Ты не для того её сюда принёс.

Ты не за этим открыл дверь.

Ты не такой.

Каждое повторение работает как заклинание — обуздать себя, отодвинуть то, что рвётся наружу.

Плечи до боли напряжены, в голове шумно — как будто Искра внутри коротит от несдержанных импульсов. Вспыхивает, гаснет. Вспыхивает снова. Чувства — слишком близко к поверхности, и я не привык к этому.

В комнате тепло, и это тепло, кажется, тоже начинает влиять. Оно не только в воздухе — оно в ней. От неё. Как будто сама её близость ломает ту дистанцию, к которой я привык с остальными. И делает это не намеренно. Просто… существует рядом. Спит на постели, скомканный лист с откровением в моём кармане. А она сама и не подозревает, как сильно изменила меня.

Медленно оборачиваюсь. Смотрю на неё — спящую, уязвимую, бесконечно далёкую, даже когда она здесь, так близко, что могу коснуться.

Анна. Ты разорвала меня. Перевернула всю мою строгость, всю мою железную логику. Ты заставила меня услышать собственное сердце — то самое, которое я приучил биться по команде. Теперь… оно бьётся по твоей прихоти.

Выхожу из комнаты, прикрываю за собой дверь. Воздух в кабинете встречает прохладой — и я только теперь понимаю, насколько внутри было жарко, будто вся комната пропиталась этим напряжением, этим запретным желанием.

В кабинете темно, только синеватый свет скользит по стенам, а я стою, опершись рукой о стол. В этот момент — как удар током — в ладони, в самой её глубине, просыпается боль: сначала тонкая, терпимая, потом быстро разгорается, будто под кожей расползается пламя. Я морщусь, стискиваю пальцы, пытаюсь отогнать это ощущение, но оно только крепчает — будто предупреждение, как если бы сам воздух вокруг не одобрял моих мыслей.

— Ты не должен, Аластор… — вырывается шёпот, с хрипотцой, как будто сам себя пытаюсь убедить. — Это чувство не для тебя. Вырви его с корнем, пока не стало слишком поздно. Она не твоя…

Но ладонь всё равно горит. Я зарываюсь ногтями в ладонь, стискиваю кулак так, что белеют костяшки, но легче не становится. Жар внутри словно наказание за саму мысль об Анне.

Низко склоняю голову, выпрямляюсь через силу. Не сейчас. Не позволю себе ни слабости, ни надежды. Пусть боль останется. Пусть выжжет всё без остатка.

Анна

Просыпаюсь резко — будто кто-то невидимый встряхнул меня за плечо. Первое, что чувствую, — незнакомая мягкость простыней под ладонями и запах. Чужой, не мой — глубокий, мужественный, с нотами обожжённого дерева, холодного металла и чего-то ещё, тревожно знакомого.

Рывком сажусь, сердце бьётся быстро, дезориентация накатывает волной. Мигаю, пытаясь прийти в себя, оглядываюсь — и всё внутри замирает. Это не моя комната. Пространство здесь строгое, сдержанное, почти аскетичное: тёмные панели на стенах, узкое окно, тяжёлый шкаф, стол с аккуратной стопкой книг. Ощущение такое, будто я оказалась внутри чужой жизни, без разрешения переступила её границы.

Стараюсь вспомнить, как здесь оказалась, и постепенно воспоминания возвращаются — сначала смутно, обрывками, а потом всё чётче и яснее. Я шла с Мойрой по коридору, напряжение между нами словно было осязаемым, я хотела рассказать Аластору о дневнике, о том, что нашла… а потом… потом Мойра остановилась и… она ведь сказала что-то страшное, невозможное:

«Я должна была убить тебя. Но не смогла… Теперь они убьют меня».

Холод пробегает по спине, заставляя поёжиться. Она коснулась меня, и сразу стало тяжело, тело налилось ватной слабостью, я сопротивлялась, боролась со сном, держалась, но упала прямо под дверью кабинета Аластора. Получается, он нашёл меня… и решил, что лучшее место, чтобы я пришла в себя — это его комната? Его кровать?

От этого факта в груди разрастается странное, горячее чувство — не тревога, не страх, но что-то острое, почти обжигающее. Смешанная с благодарностью неловкость. И ещё — смущение, от которого хочется натянуть на себя всё одеяло, спрятаться до конца времён и только потом уже выяснять, как это всё вообще произошло.

Провожу рукой по складке покрывала. Чувствую его Искру в воздухе — не явную, не резкую, а словно отголосок. Как будто часть её осталась здесь даже в его отсутствии. Удивительно, как точно отражает его это пространство: ни одного лишнего предмета, всё — как отмерено по внутреннему ритму. Тишина в комнате не пустая, а наполненная.

И я в центре этой тишины. После всего.

Что теперь? Встать и уйти? Искать его? Делать вид, что ничего не было? Что меня просто уронили у его двери, как забытый документ?

Нет, так не получится.

Выдыхаю. Осторожно поднимаюсь, одёргиваю одежду, стараюсь не думать о том, что последние часы я провела, свернувшись на постели самого авриала. Иду к двери, шаги неуверенные, будто ноги слегка чужие, открываю её, — и сразу резкий, непривычный запах ударяет в нос: алкоголь. Не тонкий аромат того ксарея, а тяжёлый, горьковатый запах чего-то намного крепче и темнее.

В кабинете царит полутьма, в которой сразу бросаются в глаза несколько деталей: пустая бутылка на краю стола, полупустой бокал с тёмной жидкостью.

Аластор сидит за столом, спина прямая, плечи напряжены, но лицо выглядит измождённым… и чем-то ещё. Его глаза — чуть покрасневшие, будто он провёл эту ночь без сна. Привычно безупречная чёрная рубашка слегка расстёгнута, волосы чуть взлохмачены, как будто он позволил себе сдать часть своего бесконтрольного совершенства.

Он почти автоматически тянется к бутылке и убирает её со стола — будто пытается скрыть тот факт, что я застала его врасплох.

— Ты уже проснулась, — голос его звучит странно низко, чуть хрипло, и от этого по позвоночнику пробегает неприятная дрожь.

Стою на пороге, не зная, могу ли подойти. Не зная, хочу ли. Его фигура кажется непривычной — словно кто-то снял с него броню, и под ней оказался человек, уставший больше, чем можно было представить.

— Вы… — мой голос звучит тише, чем я планировала. Сухо. Сдержанно. Но всё равно вырывается. — Вы всю ночь были здесь?

Пауза. Он поднимает взгляд, и я на секунду замираю.

Эти глаза. Всегда холодные, точные, будто рассекали пространство как лезвие. Сейчас — усталые, слишком живые. И в них — боль. Не громкая, не драматичная. Та, что давно поселилась внутри и просто… живёт. Тлеет. Жжёт изнутри.

— Где же мне ещё быть? Ты оставила мне записку у двери. Уснула прямо под дверью. Я… не мог уйти.

Он поднимается со стула, чуть медленнее, чем обычно. Но в каждом движении всё равно видна знакомая выверенность. Я сразу вижу, что что-то в его походке всё же изменилось: он не такой холодно-собранный, будто внутренние «оковы» стали чуть свободнее.

— Вы… не спали?

— Не спал, — произносит низким, немного хрипловатым тоном, не отрывая взгляда от моих глаз. — Было о чём подумать.

Он делает шаг ко мне… ещё один. И вдруг я буквально чувствую, как воздух сгустился. У меня сбивается дыхание, когда к горлу подступает странный комок. Ощущаю едва различимый запах алкоголя, и, может, его собственный — тёплый, странно обволакивающий, заставляющий меня напрячься.