***

Аластор

Когда мы с Рейном отходим достаточно далеко, чтобы запах древесины и сладковато-пряного шеварного чая наконец растворился в воздухе, я замечаю, что его дыхание всё ещё сбивается. Платок он держит у лица с упрямством стража, которому больше не на что надеяться. Но сейчас — это не столько защита от аллергии, сколько щит от происходящего. Или от меня.

— Аластор, — говорит он с тем тоном, который обычно появляется в его голосе перед сообщением о катастрофе. Неофициальный, неслужебный — слишком личный, чтобы я мог проигнорировать.

— Я не могу поверить, что ты это допустил.

И, как подтверждение, чихает. Дважды. Резко, со злостью, будто каждое движение подчёркивает нелепость всей этой сцены. Я не оборачиваюсь, но вижу боковым зрением, как он поспешно вытирает глаза. Его вечная аллергия. Напоминание о том, что он остаётся человеком среди всех этих решений, где человечности почти не осталось.

— Ты же знаешь, что флинтеры — существа, которые… — Он снова чихает.

— …вызывают у тебя аллергию, — заканчиваю спокойно, слишком спокойно.

Он раздражённо отмахивается рукой — жест не против зверька, а против всей темы. Будто пытается отогнать не аллерген, а мои решения, которые он не хочет принимать.

— Не только это, — бросает он чуть громче, голос дрожит. — Они непредсказуемы. Упрямы. Их невозможно контролировать. Ты действительно собираешься позволить ей оставить его?

Я останавливаюсь. Не потому, что сомневаюсь в своём решении — просто хочу подобрать такие слова, чтобы он понял меня правильно. Чтобы Маркус услышал не колебание, а определённость. Не слабость, а выбор.

— Флинтер не представляет опасности, — говорю ровно, глядя перед собой. — Если Анна уверена, что может о нём позаботиться, я не вижу смысла вмешиваться.

Рейн качает головой, в лице упрямство и тревога. Его глаза — не из тех, что смотрят с упрёком. Скорее с внутренним напряжением, как будто то, что я сейчас говорю, не укладывается в прежнюю систему мира.

— Прости, ты сам себя сейчас слышишь? Аластор Сильверан, авриал, который всегда ставил дисциплину выше любой слабости — и вдруг говорит: «флинтер не опасен»? Не узнаю тебя, командор.

Я разворачиваюсь к нему. Медленно. Спокойно. Не скрывая намерения в голосе.

— Маркус, — произношу его имя, вкладывая в него всё, что могло бы остаться между нами за пределами протоколов: уважение, память, опыт, который разделили. — Анна здесь по моей просьбе.

«Просьба» — это не просто слово. Оно весит больше, чем любой приказ, который я когда-либо отдавал.

— Её работа — ключ к тому, что держит всю Коллегию на грани. Если ей нужен этот… зверёк, чтобы немного отвлечься или почувствовать себя комфортнее, я не собираюсь отбирать у неё это.

Маркус не отводит взгляда. Я вижу: он ищет во мне слабину, не потому что желает её, а потому что боится, что сам мир держится теперь на вещах слишком хрупких — и я одна из них. Я держу этот взгляд. Не отпускаю.

— Ты становишься мягче, — произносит он наконец, почти шёпотом. И в его голосе нет ни укора, ни осуждения. Только удивление. — Это… необычно для тебя.

— Это называется адаптацией, — спокойно отвечаю. — Иногда, чтобы удержать цель, нужно учитывать не только правила, но и тех, кто рядом.

Я слышу свой голос, ровный, почти бесстрастный, и в первый момент сам себе верю. Да, адаптация, гибкость — красивое слово, подходящее под всё, что сложно объяснить иначе.

Но вот Маркус смотрит, не мигая, будто пытается заглянуть глубже, прямо туда, где скрыта правда. А я вдруг ловлю себя на мысли — а действительно ли это так? Я меняюсь потому, что стал мудрее, или просто потому, что не могу позволить себе потерять её? Это про командование — или про Анну?

Слишком просто оправдать всё необходимостью. Слишком удобно назвать слабость новой тактикой. Я что сейчас защищаю — порядок или себя?

Неужели я только что солгал Маркусу… и себе?

Ненадолго задерживаю взгляд на его лице — в нём нет укора, только тихое, почти дружеское недоумение. Может быть, если бы он спросил, зачем мне этот флинтер, я бы не нашёл ответа. Или бы солгал ещё раз.

— Если ты действительно так считаешь… Я удивлён, — произносит он чуть сдержаннее. — Но если этот флинтер сожрёт что-нибудь важное… или если Анна заведёт ещё кого-то — не говори, что я тебя не предупреждал.

— Предупреждение принято, — отвечаю, не сбавляя шага.

Иду дальше — в темноте коридоров, где каждое моё решение теперь отзывается не только эхом власти, но и живым, почти забытым ощущением привязанности. Не долга. Не стратегии. Не системы, в которой каждое звено должно быть функциональным и предсказуемым. А чего-то иного — живого, неуправляемого, тревожно-важного.

Впервые за долгое время чувствую, как дрогнула грань. Не рухнула. Но треснула.И теперь я не уверен, что смогу снова её залатать. И — что пугает сильнее всего — я даже не знаю, хочу ли.

Стою перед зеркалом в этом узком, как щель, коридоре перед главным залом и пытаюсь — ну что ж, да, именно пытаюсь — дышать так, чтобы воздух не рвался комком где-то между ключицами и горлом. Всё тело будто сжато тонкой пружиной, а руки сами тянутся к подолу, будто хочется проверить: на месте ли я, не рассыпалась ли за время всех этих приключений, потерь, вечных объяснений самой себе, что не сдалась. Глупо, конечно. Я больше не знаю, кто я, зато могу почти наощупь воспроизвести: подбородок чуть выше, плечи прямо, спина не гнётся, даже если хочется исчезнуть. «Привет, Анна Волевская, ты опять актриса в чужом театре.»

На мне — платье, знакомое до последней молекулы: то самое, красное, в котором я была на той самой, проклятой выставке. Мойра привела его в порядок при помощи своей искры, подтянула растянутые швы, убрала пятна и теперь оно выглядит так же идеально, как и в тот день: красная ткань обнимает тело мягкими складками, подчёркивает бёдра, чуть расходится книзу, скользит подолом по холодному мрамору. Ключицы словно вырезаны из света — обнажённые, уязвимые. Никаких сложных причёсок: несколько невидимок стягивают волосы назад, оставляя тяжёлые пряди падать на лопатки.

Впервые за долго время проведённое в Инсоленсе я… ощущаю себя. Настоящую. Ту самую Анну Волевскую, детектива, что привыкла смотреть в лицо любой угрозе — и не моргать. Только теперь вместо Виктора, привычно стоящего за спиной, терпеливо ждёт Янгус, нервно переступая с ноги на ногу и старательно делая вид, что не торопит.

— Шикарно. Честно, я знал, что будет хорошо, но чтобы настолько…

Он вертится, поправляя зелёный бархатный сюртук. На нём золотистые пуговицы, а ткань отливает тёмным изумрудом. Волосы словно специально сегодня лежат аккуратно, непокорная чёлка чуть прикрывает разноцветные глаза. Беда в том, что он удивительно гармонирует со мной: красный и зелёный, яркие противоположности рождественской открытки.

— Если мы зайдём вместе, все решат, что мы тщательно репетировали, — бурчу я, разглаживая воображаемую складку.

— А мы так и делали, — шипит он, кивая в сторону открытых створок. — Бал ждёт. Давай, партнёрша.

Я вцепляюсь ему в локоть. Выйти одной на гладкий мрамор под взглядами силестин? Нет, спасибо. Пусть хоть кто-нибудь станет щитом.

Свет льётся мягко и ровно, струится по высоким, идеально отполированным стенам банкетного зала, отражается в блеске огромных люстр, повисших над головами гостей, как диковинные переливающиеся цветами ледяные кристаллы. Окна, вытянутые вверх узкими арками, пропускают лучи ночного света, за ними — звёзды, будто кто-то небрежно рассыпал серебро на глубоком бархате.

Стражи, которых я привыкла видеть в почти непробиваемой, тёмно-синей форме, сегодня словно вышли из другой истории. Вместо строгой брони — у мужчин — тёмные сюртуки и кители с блеском шёлка, у кого-то — лёгкие мантии, больше похожие на официальные плащи с изящной вышивкой по вороту, словно тень былой дисциплины.