— Ви…ктор… — шепчу едва слышно.

И вдруг рядом снова появляются чужие руки, но на этот раз в них нет угрозы — только осторожность, какая-то неуверенная мягкость. Меня приподнимают, крепко, но бережно. Лицо утыкается в тёплую грудь, ткань пахнет металлом и… грозой?

Меня уносят — уже не грубо, а осторожно, и сквозь сон, сквозь пелену полузабвения, как что-то драгоценное. Тепло чужого тела становится единственным, что удерживает меня на поверхности. Всё остальное — растворяется во мраке.

Лежу. Глаза закрыты. На долю секунды не могу даже распознать, кто я и что происходит: руки — тяжёлые, голова гудит, в висках покалывает. В теле чувствуется слабость, будто меня разрядили, как батарейку. Но сердце бьётся учащённо, и это возвращает ощущение себя. Что-то подо мной… твёрдое, но мягкое. Кровать?

Запах.

Вдыхаю — глубоко, осторожно — и чувствую, как внутри всё сжимается. Травы. Горькие. Как будто разжевала лес. Но за ними — что-то другое… сирень? Свежая, пыльная, как только что принесённая с улицы. Весна? Но почему здесь пахнет весной?.. Где я вообще?

Шорох. Слева.

Кто-то приближается. Шаги мягкие, как у кошки, почти неслышные, но я чувствую их всем телом. Кто-то наклоняется. Близко. Слишком близко.

Во внезапном испуге распахиваю глаза и вижу мужскую фигуру, склонившуюся надо мной. Он что-то бормочет негромко, а рука тянется к моему лицу. Сердце пропускает удар. Бум. И тут же колотится с бешеной скоростью.

— Кажется, ты пришла в себя. Прекрасно. Сейчас мы…

Не даю ему договорить. Паника взрывается внутри, как нагретая до красна пружина: срываюсь с постели — но ноги тут же подгибаются, тело не слушается. Всё разом рушится: вцепляюсь в край кровати, спотыкаюсь и грохочущим комом падаю на пол. Рядом что-то звенит — я задела стакан. Он падает, разбивается. Стекло — вспышка, как треск в голове.

Мужчина делает шаг. Я резко хватаю ближайший осколок от того самого стакана — холодный, острый. Поднимаюсь, хотя ноги будто ватные. Сердце колотится, но голос выстреливает:

— Не двигайтесь.

Он замирает, приподнимая бровь, явно растерявшись от происходящего. Смотрит то на меня, то на дрожащий осколок в моей руке. Свет выхватывает черты. Глаза… Господи, у него разного цвета глаза: правый янтарный, левый-зелёный или голубоватый, я не успеваю уловить точно, но контраст пугает и зачаровывает одновременно. Рыжие волосы торчат в разные стороны. Сюртук на нём белый, но мятый, застёгнут небрежно. Из карманов торчат какие-то металлические инструменты, похожие на тонкие щипцы, шила и маленькие колбочки.

— О, это что-то новенькое, — протягивает он с издёвкой. - Меня ещё никогда не встречали так… тепло. Обычно я обхожусь дружеским приветствием, но, похоже, ты предпочитаешь более острые ощущения, да?

Серьёзно? Он шутит?

Его взгляд скользит по моим дрожащим пальцам, которые сжимают осколок, и губы слегка кривятся в ухмылке. Чувствую, как сердце колотится ещё сильнее.

— Эй, да ладно тебе, — бросает он, почти по-дружески, и усмехается. — Я просто собирался помочь, не более того. Хотя… если хочешь продолжить наш маленький спектакль, могу сыграть роль злодея. Но предупреждаю: я в таких сценах не очень хорош.

Я моргаю. Один раз. Второй. Воздух вокруг кажется разряженным, будто всё вокруг — декорации, и если вдохну глубже, они рассыплются. Его усмешка — не хищная, не жёсткая. Просто живая. Настоящая. И это сбивает.

Что происходит?

Кто он вообще такой, этот клоун с разноцветными глазами? И куда подевался Виктор? Челюсти сводит от напряжения, но мысли расплывчатые, скользкие. Я хватаюсь за обрывки.

…Выставка. Запах воска и мрамора под каблуками. Виктор и его крепкая рука. …Григорий: холодная улыбка, голос, будто шёлк на лезвии. …Картина. Звёзды, тёмное небо, дрожащий воздух вокруг холста… Падение. Чёрт.

Я цепляюсь за осколки воспоминаний. Всё звучит абсурдно: выставка, провал в полотно, белый свет, чужие руки, этот полубезумный тип с глазами двух разных оттенков и карманами, набитыми железяками, как у циркового фокусника.

Может быть… Господи, может быть это всё — чёртов спектакль?

Нервный смех подступает к горлу, но я сдерживаюсь. Едва. Всё становится слишком похожим на злую шутку: великая Анна Волевская — падает в холст, как неопытная школьница в пьесе, и теперь, наверное, где-то за тонкими стенами прячутся камеры, операторы и хихикающие зрители.

Григорий.

Я почти вижу его перед собой — как он сидит где-то в тени, в безупречном костюме, со своей пустой вежливой улыбкой, потирает пальцы и тихо наслаждается этим абсурдом. «Посмотрим, как долго она продержится», — мог бы он сказать своим прихвостням. Актёры наняты. Декорации готовы. Погружение в безумие — началось.

Блестяще, правда?

Я, сама не своя, с осколком в руках, на взводе, готовая полоснуть первого встречного просто за то, что он подошёл слишком близко. Отличный материал для шоу «поймай параноика на живца». Если это спектакль… он играет слишком хорошо.

Сжимаю зубы. Стекло в пальцах уже почти режет кожу, но мне плевать. Сердце всё ещё бьётся в горле, бешено, гулко. Воздух вокруг кажется чужим — как в комнате, где за стенами смеются люди в масках. Я смотрю на этого… странного мужчину. На его перекошенную улыбку, на растрёпанные волосы, на белый сюртук с торчащими железками. Слишком нелепо. Слишком… неправдоподобно.

— Это всё Григорий, да? — слова сами вылетают — короткие, острые, как выстрел.

Он моргает. Один раз. Медленно. Никаких показных «ах» и «ой», никаких драматических жестов.

— Кто?

Сжимаю стекло ещё сильнее.

— Григорий Островский. Коллекционер. Мастер всех этих… шоу. Выставка. Картина. — Говорю быстро, глотая воздух между словами, потому что иначе просто сорвусь. — Это всё он придумал, да? Новый уровень развлечений? Я упала в картину — а теперь вы тут, актёры, должны довести меня до белого каления? Смотреть, когда я сломаюсь?

Осколок в руке дрожит. Мужчина подаётся вперёд на полшага — не угрожающе, скорее будто разглядывает редкое насекомое.

— Григорий? Увы, мадам, среди моих знакомцев нет ни одного Григория. Зато могу предложить гибкого, импровизирующего злодея-по-совместительству, если тебе так нужно завершить драму. Могу даже похохотать зловеще, хочешь?

Он разводит руками, и металлические штуковины в карманах звякают, как колокольчики. Его улыбка — широкая, тёплая, ненормальная в этом полумраке.

— Кто ты?!

Мужчина медленно поднимает руки в примиряющем жесте, пальцы у него длинные, на запястьях следы чернил или красок — не пойму.

— Янгус Руквелл. Можно Янгус. — произносит он и слегка кланяется, будто мы на каком-то приёме. — Алхимик, лекарь. Ну и теперь, очевидно, кандидат на роль жертвы твоего приступа паники. И нет, я не собираюсь на тебя нападать, если что.

Он делает ещё шаг.

— Давай, осколки и драмы оставим на потом, — говорит он, кивая в сторону моего лба. — Позволь взглянуть на твой ушиб. Ты неплохо приложилась головой, но не переживай, это можно исправить.

Я только открываю рот, чтобы ответить, но он внезапно протягивает руку, и из его ладони вырывается зеленоватый свет. Мерцающее, мягкое сияние, будто внутри у него что-то пульсирует.

И я замираю.

— Что… — судорожно выдыхаю я, глаза распахиваются. Челюсть готова отвалиться: рука светится.

— Что это за… что это такое?

Он явно ловит мою реакцию, в уголках его губ мелькает усмешка.

— Ой, да брось. Это просто моя Искра. Что, никогда раньше не видела? Не переживай, я не собираюсь тебя взрывать. Это обычное дело для силестинов вроде меня.

— Искра?.. — вырывается у меня, и голос звучит так, будто я говорю сквозь вату. Смотрю на него, как на призрака. Или на галлюцинацию. А может, и то, и другое сразу. Судорожно сглатываю, потому что нет, никогда не видела. Может, это какой-то спецэффект? Голограмма?